Акт II. Лестница Иакова. Часть 17..

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Штаб-квартира целителей, храм Сулис-Минервы, Бат. Январь, 11:15

«Всё в твоей голове», — вот что говорят, когда сильно расстраиваешься. — «Отпусти. Измени взгляд на ситуацию».

Да, всё в голове, и в этом проблема.

Последствия применённого ею Империо не помещаются внутри черепа. Язвами они прорастают в мышцы, в сердце, в желудок. Въедаются в склеры. Теперь она видит мир глазами человека, применившего Непростительное заклятие. Не забывается и то, что Кормака так никто и не вылечил, и что вскоре ей придётся встретиться с Пожирателем Смерти, который считает её магом второго сорта.

Гермиона будет вынуждена общаться с ним. Любезничать.

Ради победы. Ради благополучия друзей, которые больше ей не доверяют.

Абсурд.

Грёбаный Малфой. Неужели ей и вправду нужно наведаться к Снейпу, чтобы узнать, как обращаться с ублюдком?

Для таких, как он, инструкции не нужны.

Достаточно того, что он калечил её людей, а после их часами выхаживали целители.

Это уже всё объясняет.

Сквозь мутный плотный воздух Гермиона едва различает силуэты жёлтых мантий, плывущих от одной купели к другой и тянущих за собой свет палочек. Когда она закрывает глаза, под веками движутся их силуэты, как закрученные осенние листья.

Гермиона уверена, что целители видят мир через несобранное тело: локти и колени, кровяные жидкости и слизистые — всё, что подвержено анатомии распада. Целители судят других по вылеченным частям, а себя — по количеству изуродованных. Даже Дин, кажется, перенимает эту черту: суставы человеческих пальцев сменяются шарнирами, кровь — порошками, а кости — сцеплениями и рычагами. Поломанные механизмы портят ему настроение сильнее, чем изуродованные тела.

Но мир Гермионы не распадается на органы или детали снитчей. Нет, её мир пронизан рунами. Руны — язык, который заставляет магию подчиняться. Всё, оставленное без надзора этого языка, стремится к разрушению. Каждую секунду её клетки делятся, звёзды взрываются, корни ломают бетон.

Хаос — он повсюду, но ему можно придать форму. Она-то может его контролировать.

Все вокруг неё уверены: чтобы понять вещь, надо узнать, где и как она ломается. Но Гермиона знает: чашу объясняет не трещина, а форма, которая её удерживает.

Тайна скрывается в усилии, которое сдерживает материю от распада. Раны не исчерпывают человека, хотя тот отчаянно боится их нанести или получить.

Но не Гермиона — она не боится вездесущей энтропии.

Распад Кормака можно остановить, если присмотреться и быть чуть внимательнее.

— Сказали, что у нас есть полчаса. — Дин садится напротив. Глазные яблоки Кормака беспокойно ворочаются под веками. Руны вокруг пустой купели на миг подрагивают. От чужого присутствия дымка стазиса тут же сгущается. — Сюда недавно поступил боец с похожими симптомами: он выстрелил в пса на поле боя и просто упал.

— Просто упал?

— Ага, кричал от боли… У него был ожог на бедре, как от обруча.

— Может, вернулся из плена?

— Нет, — голос вдруг Дина ожесточается. — Если это не узел, то, скорее всего, свои же и сделали.

— Как это свои, Дин?!

— Могли надавить, взять на слабо, а потом надели какую-нибудь дрянь ублюдков, которую нашли при обысках, а идти к целителям стыдно. Ну, сама знаешь.

— Нет, Дин, не знаю. Наши бойцы на такое не способны.

— Ну да. — Он проводит ладонью по макушке. — Наверное, зря это я.

Кончиками пальцев Гермиона дотягивается до холодной руки Кормака. После аптекарского огорода, где они час прождали главного целителя, пространство в нижнем зале для стазисных пациентов пахнет удушливо: сырость и минералы смешиваются, воздух трещит от концентрации магии. А может, ей тяжело сделать вдох, потому что ловушка скоро захлопнется, и она останется на дне закупоренной бутылки вместе с Кормаком; никто из них так и не сможет дотянуться до горлышка.

Нет, она догадается. Обязательно догадается. Она найдёт путь.

— Ты видел кого-нибудь в тот вечер? — Ладонь впивается в шершавый пористый камень, когда Гермиона возвращается на своё место. Она откидывает голову назад и прикрывает глаза. — Нам нужна любая зацепка.

— Только Джинни. Она перекладывала мантии Пожирателей на кухне. Сказала, что ей дали задание выкинуть лишнюю одежду.

— И ты решил помочь? — Гермиона приоткрывает один глаз.

Лицо Дина какое-то помятое от усталости, но во взгляде всё равно заметно воодушевление.

— От скуки Джинни часто просит меня провести ей викторину по нашему инвентарю: сколько, где и как.

— Викторина? Вот как это называется? — Гермиона качает головой, а потом кусает губу. — И как часто вы с ней играете в эту, кхм, викторину?

— Я не об этом, Гермиона, — отмахивается Дин, но в его глазах проскальзывает любопытство. — Но у Джин такая память. Я даже не предполагал, что она узнает знак на мантии Долохова.

— Ты и сам знаешь, какая у этого знака репутация в магловском мире. — По желудку бежит ледяной поток. — Ужасно, что он носил его так гордо.

— Бесконечный прожигающий всё на своём пути солнцеворот, — задумчиво произносит Дин, словно не слышит её. — Сожжёт, если приблизишься. Очередная чистокровная псевдоязыческая дрянь.

Да уж.

Надо будет спросить Джинни, почему она решила вот так вдруг сблизиться с Дином. Она ведь хотела проводить круглые сутки с Гарри — это её главная миссия. Изначально это вписывалось в то, что от неё ожидали, не так ли?

— Придурок Снейп попросил меня сделать список вещей, которые могли бы понадобиться в лаборатории. — Эхо от голоса Дина смешивается со звуком капель, падающих с потолка и разбивающихся о воду. Его глаза проясняются: — Мы что, переезжаем?

— Ага, через неделю, — бормочет Гермиона. — Может быть, раньше.

— Но разве Тонкс не отстранила тебя?

— Нимфадора нам больше не указ.

— Ах, вот почему меня так быстро отпустили из корпуса. — Дин чешет щёку и мечтательно улыбается.

— Брустверу никто никогда не отказывает.

— Скоро твоё влияние, Гермиона, сможет вызволять людей из тюрем, — он усмехается и теребит значки на штанах. — Ну, а кто ещё, кроме Поттера, имеет прямой доступ к министру?

Кто, кроме Поттера?..

Гермиона вдруг хочет переместиться в место, где хлопают двери, где часами сидят у озера и встречают случайных незнакомцев, с которыми можно проговорить весь вечер. В ночь, где улицы пахнут вином, дома — костром, а в ресторанчиках живёт дружба. Бесконечная крепкая дружба.

Чтобы не расплакаться, она крепче смыкает веки и через силу сглатывает ком горечи. В голове прорисовывается образ мантии со знаком, и плеть, душащая Кормака, исчезает. Тот самый знак. Вот где она его видела — в Эдинбурге.

Она распахивает глаза и снова смотрит в лицо Кормака. Оно как вялая, безжизненная маска. Взгляд скользит ниже, и тут она замечает, что рана на его шее кровит.

— Опять.

— Ты о чём?

— Шрам после Эдинбурга никак не заживает.

— Хм, его же залечили. — Дин наклоняется вперёд и касается шеи Кормака двумя пальцами. — Он слишком тёплый для человека в стазисе.

Внезапно у неё появляется догадка.

— А можешь посмотреть ближе? — спрашивает Гермиона.

— Думаешь, там что-то есть? Старшие целители вряд ли могли упустить.

— Да? — Она скептически морщится. — Все этажи тут забиты ранеными, ещё как могли.

— Ладно, с этим не поспоришь.

Дин опускает руку в карман и достаёт монокль. Он меняет несколько стёкол, прежде чем склониться над шеей Кормака.

— Руны, — его голос звучит испуганно. — Тут руны. Использовали целительский курсив — обычное дело при сильных травмах. Его наносят для ускоренного заживления тканей.

— Ты можешь прочитать? — Гермиона поспешно моргает.

— Тут… — Дин резко замолкает, а потом быстро складывает монокль обратно и замирает.

Глупо приоткрывая рот, он как будто бы на миг проваливается в мрак собственной головы.

— Дин? — нервно смеётся Гермиона. — Всё нормально? Вы же часто наносите руны, разве нет?

— Мерлин… — Он касается губ, а затем, сглотнув, шепчет: — Это часть моей последовательности для снитчей, Гермиона.

Несколько капель воды разбиваются о щёки и лоб Кормака, и Гермиона чувствует, как в затылок ударяет сноп мурашек.

— Это чары узла, не так ли? — выдыхает она.

Лицо Дина вытягивается, а голос хрипнет:

— Их часть.

— Как их разрушить?

— Надо найти вторую часть формулы. Скорее всего, она должна быть на коже у наложившего. — Он снова пытается достать что-то из кармана, пока не выцепляет ручку и щёлкает ею. — Но у кого?

Свободной рукой Дин переписывает руны на лист бумаги, вновь склоняясь с моноклем над шеей Кормака. Выходит небрежно, а концу формулы почти мелко — злой непривычный почерк.

— Но, если… — на выдохе произносит Гермиона. — О Мерлин… Получается, нападающий нарушает клятву, не так ли? А это значит, что Кормак был связан с тем, кто… Получается, на него напали на Гриммо. Тот человек в мантии из Эдинбурга… Но это не может быть Долохов, он же был в плену.

— Да, странно… — Дин складывает листок вдвое и убирает в карман. — На его теле никто ничего не заметил при обыске?

Гермиона вспоминает, как на лице Чжоу глубже и грубее отпечатывается страх, пока Аластор бьёт пленника Круциатусом. Она помнит склизкую кашицу, что остаётся на ободках пиалы, — кто-то кормил пленников. Кормак сказал, что именно Чжоу обнаружили у ящика с Оборотным зельем.

— Кто приносит еду пленным, Дин? — холодным тоном спрашивает Гермиона.

— Джинни, конечно, — невозмутимо бросает он ей. — Она же с матерью занимается провизией с тех пор, как вернулась.

У неё внутри что-то с треском надламывается.

Нет, это не может быть Джинни. Только не она.

Просто Джинни узнала знак, потому что уже разговаривала с Дином до этого. И в тот вечер она вошла к ним в лабораторию, потому что хотела помочь. И ругалась Джинни с Чжоу, потому что та…

У неё щекочет в горле.

Та — что?

Так много оправданий, Гермиона.

— Говоришь, Джинни быстро вспомнила знак на мантии Долохова? — Голос вибрирует от дрожи.

— Я просто хотел впечатлить её, Гермиона, а оказалось, что она лучше меня знает историю письменностей. Ты знала, что…

В ту же секунду Гермиона вскакивает на ноги и устремляется к выходу из купелей: она наконец складывает цепочку фактов в единственно возможную последовательность.

Гнев, намертво закупоренный внутри её тела, вырывается и кипит. Так кипит, что каждый шаг отдаёт набатом в её голове.

Долохов.

Я поймаю тебя.

Штаб-квартира Ордена Феникса, Манчестер. Январь, 12:02

И если бы её мир мог уместиться в сжатые кулаки, она бы смяла его и задавила, как муравья.

Но он не умещается, и Гермиона покрыта трещинами. В этих трещинах злость — её везде и всюду так много, что нельзя не напитаться. Нельзя оттолкнуть, загнать обратно под рёбра. Не зажать кулаком рот, из которого уже рвётся наружу гневная дрожь.

Кожа покрыта мурашками. Кожа натянута. Кожа тесна.

— Слушай, Гермиона, может, мы всё-таки посоветуемся с кем-то из командиров? — Дин задыхается, когда нагоняет её у двери. — Тебе не кажется, что опрометчиво вот так сразу делать выводы?

Если она ошибётся, Гарри и Рон окончательно возненавидят её.

Нет, проверить стоит сейчас. Каждая минута промедления может стоить кому-то жизни.

— Это не Джинни, Дин, — быстро отрезает Гермиона. — Долохов сейчас использует её облик, чтобы прокрасться к нашим друзьям. В любой момент он может их убить.

Она произносит пароль и толкает дверь плечом, а потом всасывает воздух сквозь зубы от боли из-за удара.

Из гостиной доносится пение Луны.

— Никого не впускай, — бросает она Дину. — Понял?

— А как же…

Сердце колотится, бьёт гонгом в рёбра. Она ускоряет шаг, не разбирая слов Дина, летящих ей в спину.

Гермиона входит в комнату широким, уверенным шагом. Джинни сидит на диване с газетой, безмятежная, почти домашняя, и от этого вида её лицо двоится перед глазами. Пальцы Луны замирают у струн. От мысли, что Луна стоит так близко к Долохову в теле Джинни, у Гермионы сильно колет в сердце.

— Гермиона? — задумчиво произносит Луна. — Я думала, что ты ушла навещать Кормака.

— Уходи на Гриммо, Луна.

— Но…

— Быстро!

Луна вскакивает, а Джинни даже на секунду не отрывается от Пророка. Как только Луна скрывается за дверью, Гермиона замирает, затем вытаскивает свою палочку. Она никогда не наводила её на своих друзей, но сейчас обязана.

Гермиона смотрит на рыжую макушку над прыгающей строкой первой полосы «Пророка» и рявкает:

— Джинни!

Та ничего не отвечает, а только лёгким движением перелистывает страницу.

А вдруг не она? Гермиона должна проверить. Дать шанс.

Один шанс.

Джинни чуть приспускает газету, моргает, а потом смотрит куда-то за спину Гермионы.

— Что ты хочешь, Гермиона? — возмущённо говорит она. — Я читаю.

А Гермиона вглядывается в симпатичное открытое лицо: вот тонкая веснушчатая переносица, но что-то не так.

Что-то не сходится.

Надо решить, что делать.

— Зачем ты… — Джинни выпрямляет спину, привстав, — зачем ты наставила на меня палочку?

Разве?

Она смотрит на свою руку — да, та поднята, и кончик древка устремлён туда, где в метре от неё бьётся сердце Джинни.

— Где именно мы поцеловались с Виктором Крамом? — Голос Гермионы превращается в тугую натянутую пружину.

— Что?..

— Назови место.

В спальне девочек Джинни изводила её вопросами и вслушивалась в рассказы Гермионы так, будто она делилась с ней мировой тайной. Они держались за руки, и ей казалось, что

вот она настоящая первая подруга, которой у неё никогда не было.

— В замке? В теплице? Откуда мне это знать?

— Ты не знаешь, не так ли?

— Я… я забыла! — её брови сходятся на переносице. — Я не держу такое в голове.

Решай. Сейчас. Ну же!

Зажмурив глаза, Гермиона проговаривает чары — струя огня из палочки устремляется к газете. В эту же секунду Джинни поднимает свою палочку и перетягивает огонь на себя. В её глазах отражается пламя, когда она возвращает взгляд к Гермионе.

На лице Джинни, словно гематома, расползается ухмылка. Она не помещается между щеками, старит глаза и превращает веснушки в отвратительные рваные пятна. Гермиона сразу же узнает её, потому что именно так улыбался Долохов в Отделе Тайн, когда охотился за ними.

— Ублюдок, — всхлипывает Гермиона. — Ты… Какой же ты ублюдок.

Медленно Долохов встаёт, и струя пламени развевается за его спиной шёлковой послушной лентой.

— Не подходи, пёс. Как ты связал себя с Кормаком, а? — пальцы сильнее стискивают палочку. — Ну.

Долохов наблюдает за ней из-под рыжих ресниц Джинни. Гермиона стоит неподвижно, но глаза у неё злые, убитые.

— Говори, — во рту пересыхает, — иначе… иначе тебе будет больно.

Короткий, но чужой смешок срывается с губ подруги.

— Больно, Гермиона, мне больно от своих слов, — он всхлипывает голосом Джинни, а потом обрывает себя уже с другой интонацией: — Знаешь ли, я кормил твою подружку всё это время, а мог бы оставить подыхать в подземельях своего поместья. Я могу рассказать тебе, что с ней делали.

Дрожь зарождается в челюсти Гермионы и спускается ниже, в горло и в плечи.

Долохов лениво ведёт палочкой, и огонь за его спиной послушно колышется, как тростник у воды, но пока всё ещё не касается мебели.

— Чанг было легко сломить, с первого же раза. А вот Джиневру… — он произносит её имя почти ласково. — Для неё мне приходилось обновлять Империо каждый морганов день. Такая упрямая девочка. Поттер бы гордился своей сукой.

Он улыбается шире, во весь рот.

— Что будет, когда он узнает, что ты наставила палочку на его возлюбленную?

Голос Джинни вдруг ломается, становится испуганным, живым:

— Гарри, помоги мне! Она сошла с ума. Она угрожала мне! Рон был прав, во всём был прав. Наша Гермиона давно умерла.

— Гарри не узнает.

Улыбка на лице Джинни смягчается. На миг она снова становится похожей на себя.

— Да ну? Как думаешь, кому они поверят? — Джинни щёлкает пальцами. — Аластор был хорошим учителем, Гермиона? — он копирует испуг Джинни, повышая интонацию. — Что он заставил тебя делать в той каморке с её телом?

Она чуть наклоняет голову, и маска невинности тут же слетает с её лица.

— Старый хрыч так быстро купился на мои слова о Чанг.

Долохов хочет напитаться твоим страхом. Не бойся. Не дай ему контролировать себя.

Шаг назад.

— Знаешь, из всех Фениксов ты, грязнокровка, больше всего удивила меня, — голос доносится изо рта Джинни, но паузы — слишком медленные, а интонации — низкие. — Как быстро перестала верить, что у магии есть границы… И сразу же прибрала к рукам всё самое ловкое. Самое смелое. Хорошо было пользоваться моими наработками?

— Это не твои наработки, ублюдок.

Улыбка Джинни ширится, а шея поворачивается под неправильным углом.

— Не мои?

Подошвой Гермиона цепляется за край ковра: она спотыкается, но силой удерживает равновесие.

Джинни продолжает:

—Тогда пусть Томас произнесёт формулу без моих поправок, которые я подсказывал ему. Посмотрим, сколько пальцев у вас останется после взрыва тех летучих игрушек.

— Ты лжёшь.

Подруга смыкает губы, прежде чем криво усмехнуться:

— Грязнокровка возомнила себя гением. Хотя ты, Грейнджер, — посредственность. Только заимствуешь чужие идеи и присваиваешь их себе.

Как же жутко колотится сердце в висках. Как же страшно гуляет свет по лицу Джинни, которое больше не принадлежит подруге.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Напротив.

Он хочет, чтобы ты послушала.

Гермиона косится на дверь и одновременно сжимает галлеон в кармане: ребро монеты впивается в тонкую кожу.

— У тебя много имён, — Джинни поглаживает подбородок и вновь резко щёлкает пальцами. — Бешеная заучка, — хохочет как гиена, — но и без двуличной злой сучки не обходится, хотя так предпочитает называть тебя Джордан.

Пусть говорит, пусть больше болтает. Он должен потерять концентрацию.

— Что… — Гермиона косится на предметы в комнате, — что ещё они говорят?

Надо придумать, как оглушить его. Лобовая атака не подойдёт, но она могла бы… Нет, он нужен ей живым.

— Так и думал, что это задевает тебя, — Джинни смотрит в окно несколько секунд, прежде чем продолжить. Огненная лента на кончике его палочки закручивается спиралью, готовая ударить Гермиону в любой момент. — Знаешь, что самое смешное? В тебе и правда что-то есть. Только твои этого никогда не признают. Хоть из кожи вон вылези — они никогда не примут твою жадность до всех знаний этого мира.

— Знаний?

— Ты в клетке, грязнокровка. И тебе не угнаться за мной. Наука не приживается там, где кто-то решает за тебя, сколько знаний тебе положено.

Водяной шар срывается с палочки Гермионы, задевает хвост огненной ленты, и та тухнет.

Долохов встряхивает палочкой так, будто на ней остались капли.

Уголок его губ едва дёргается.

— Умненькая сучка.

— Что ты сделал с Кормаком? — тело её трепещет от бурлящей ненависти, но слова звучат спокойно и холодно. — Ты наложил на него узел, да?

— Не попробуешь убить меня? — в чертах Джинни проступает настоящая дикость, от которой сдавливает желудок. — Но ты не сделаешь этого, не так ли? — уголки её губ снова ползут вверх. — Иначе твой дружок сразу скончается. А вы с Томасом могли бы столько узнать, не раскрой ты меня. Хотя…

Она сильнее обхватывает палочку, пока Джинни улыбается и шепчет гнусавым голосом:

— Я забыла, что у тебя кишка тонка, да? — от щелчка пальцев Джинни Гермиона стискивает зубы. — Ты ведь в безвыходном положении, грязнокровка.

Гермиона чувствует, что внутри у неё появилась пустая тёмная комната.

— Чтобы заставить тебя говорить, мне не обязательно убивать тебя, Долохов.

— Конечно, не обязательно, — глаза напротив сужаются, и Гермиона прицеливается в центр груди. — Вначале я думал, что смог бы тебя завербовать…

Не смотри на лицо. Если ты не видишь лицо, будет легче.

— Но потом я понял твой главный минус. Когда Аластор говорит: «Надо», ты делаешь. Вся такая послушная.

Не думай.

— Если Поттер скажет: «Остановись», ты остановишься, даже если это убьёт твоего дружка и всех вас.

В глубине той комнаты что-то есть.

— Ты преданная шавка Ордена, Грейнджер. Служишь тому, кто может приласкать тебя.

Нужен воздух. Нужно вынырнуть и увидеть этот прекрасный мир.

— Без свободы выбора.

Давай покажем ему. Или нет. Не показывай. Ты не такая. Не показывай. Нельзя.

— Без грамма собственной воли, типичная девка… — тихие слова срываются с красивых губ Джинни. — Тебе даже для собственной ненависти нужно чьё-то разрешение.

Внутри затихает гул, и тут приходит ясность. В этой тишине Гермиона отчётливо чувствует: она дышит.

Её первое в жизни Круцио выстреливает из палочки, как смерч, поднявшийся из глубин.

Теперь Гермиона знает: настоящая ненависть не ослепляет, а проясняет разум.

Штаб-квартира Ордена Феникса, Манчестер. Январь. 13:02

Она потеряла счёт. Может быть, это был пятый раз? Или шестой? Была ли разница? Главное, что она нашла рычаг. Нажимать его было так же легко, как произносить Акцио.

— Дагаз. Так, а дальше… — Дин откашливается в кулак, а потом чиркает пером. Он больше не смотрит на обмякшую Джинни на диване. — Что было дальше?

По его лицу видно, что ему очень больно слышать плач и мольбы Джинни, но перо продолжает скрипеть. Ублюдок специально страдает, используя голос Джинни в нужный момент, когда Дин перестаёт писать.

— Повторяй, Антонин, — говорит Гермиона, усиливая верёвки заклинанием.

— Нет.

— Немедленно, — выдавливает Гермиона, и из кончика палочки вырывается фиолетовое пламя. — Империо.

— И-и-и-н… — шея Джинни напрягается так, что на горле набухают пурпурные вены, а из уголков глаз выступают слёзы, — и-и-и-н-с… Нет!

— Круцио! — тело потряхивает судорогами от чар, когда Гермиона произносит их. — Ну!

На этот раз его щит быстро даёт трещину. Отлично.

— И-Уаз, — произносит слабый голос. — Ансуз.

Перо выпадает из трясущихся пальцев Дина, но тот упрямо подбирает его.

— Кормак должен выжить, — в пятый раз говорит он. — Кормак выживет.

Оказывается, если воля человека не подчиняется, её легко можно ослабить. Не нужны ни чары, ни зелья, лишь парочка непростительных. Всё время, пока она бьёт Долохова Круцио и Империо поочерёдно, он выговаривает ей части рунной надписи. Дин записывает их на пергаменте. В эти минуты они с Томасом действуют, как единый слаженный механизм: она вскрывает, а он фиксирует состояние. Гермиона знает, что и Луна не отказала бы. Но всё же ей лучше не видеть, что происходит в комнате.

Да, если Луна увидит, то Гермиона больше никогда не сможет сжимать её ладонь в своей или смотреть в глаза, а это ей слишком дорого.

Поэтому пусть она будет далеко, в безопасности.

Шторы у приоткрытого окна странно шевелятся, будто обтекают чью-то фигуру. Сквозняк?

Кажется, у дивана скрипит половица, но голос друга отвлекает её.

— Так… — Дин морщится, — осталось выбить из него контрформулу.

Гермиона ждёт, когда жар от чужой сломленной воли наполнит её до краёв. Палочка слушается, тесно прилегая к ладони.

Её взгляд цепляется за металлический блеск за спиной Джинни, но из-за спины доносится голос:

— Гермиона, немедленно отпусти палочку.

Гарри говорит холодно, но за этой холодностью чувствуется едва сдерживаемая ярость.

Мерлин, как же не вовремя. Кто позвал их? Луна? Нет, вряд ли.

— Быстро отойди от неё, — отрезает Гарри.

У неё стягивает живот.

Гермиона боится обернуться, но ей приходится: в глазах Гарри за гневом проскальзывает ужасающее детское неверие. Он держится за палочку двумя руками, словно боится выронить её.

— Это не Джинни, Гарри, — медленно выдыхает Гермиона. — Это не она. Это Долохов! Он использовал Оборотное зелье, чтобы шпионить за нами.

Искра срывается с конца древка, когда Гарри чуть приподнимает палочку и наводит конец на уровень её головы.

— Что ты несёшь, Гермиона?! — его голос дрожит. — Долохов?! Ты хотя бы слышишь себя?

— Он пытается…

— Луна сказала мне, что ты выглядела так, как будто ты не в своём уме, когда заперлась здесь с Джинни. И я не поверил ей… Я не поверил ей, Мерлин! Но сейчас… — он сглатывает. — Клянусь Мерлином, Гермиона, как ты можешь держать её тут? Ты же мне как сестра.

— Это не она!

— Не она? Разуй глаза!

— Гарри, послушай…

— Экспеллиармус! — палочка вылетает из её рук и ударяется о стену.

— Гарри?! Он же… — она переводит на друга раздражённый взгляд. — Дракл, послушай меня наконец! Это не Джинни!..

— Сейчас я здесь вижу только Джинни! — его руку чуть ведёт влево, когда он произносит холодным безжизненным голосом: — Я не хочу…

— Я должна закончить, Гарри! — она перебивает его. — Кормак умирает!

— Не вынуждай меня, дракл тебя дери, Гермиона.

— Что… — её голос ломается, когда их взгляды встречаются. — Не вынуждай — что?

Гарри судорожно сглатывает, а потом перехватывает палочку другой рукой и ставит ноги в дуэльную стойку.

— Я оглушу тебя.

Её сердце замирает.

— Отойди, Гермиона.

— Нет.

— Пожалуйста. Отойди.

— Нет.

Первое проклятие Гарри отражает Дин.

Голова сама вдавливается в плечи. Ей вдруг становится противно от себя. От этой комнаты. От своих рук. От воспоминаний о том, что Империо и Круцио нельзя было сравнить с тем, что она знала до этого. Они были чем-то новым, огромным и неуязвимым. Ей нравилось владеть этим.

Боже. Неужели она?..

Чтобы как-то заглушить стыд, она пытается встретиться взглядом с Дином. Нужно удержаться за мысль о человеке, который не видит в ней мучителя.

— Мы ещё не закончили, Поттер, — говорит Дин вкрадчивым, почти чужеродным голосом. — Не мешай ей.

— Отвали, Томас! — огрызается Гарри. — Ты хоть видишь, что она творит? Ты же любишь Джинни так же, как и я!

— Это не Джинни, — шипит Дин. — Мы же ясно сказали.

Грохот. От чар Гарри книжный шкаф позади них опрокидывается вперёд. Раздаётся протяжный скулёж, но Гермиона не успевает разглядеть, откуда исходит звук: мимо пролетает световая вспышка, но в ту же секунду она рассеивается и исчезает, будто натыкается на щит.

Дин посылает оглушающее в Гарри, но тот уворачивается от него.

Надо подобрать палочку.

— Отпусти мою сестру! — искажённое гневом лицо Рона наполовину мелькает в проёме, но он не успевает преодолеть барьер из призванного Дином кресла. — Сейчас же! Впусти меня, Томас! Мерлином клянусь, я врежу тебе!

Надо что-то решить. Их надо остановить.

Хочешь ли ты?..

— Дин, не надо! — вскрикивает она. — Погоди…

Дин взмахивает палочкой, и чары отбрасывают Гарри и Рона назад, в прихожую.

— Дин, зачем?! — Гермиона срывает голос. — А если ты им что-то сломал? Ты спятил?

— Нам надо закончить, Гермиона.

— Ты напал на Гарри!

— Нам надо закончить, — его глаза горят. — Кормак выживет, Гермиона. Скажи мне, что Кормак выживет.

— Дин...

— Мы закончим.

Он снова поднимает палочку и готовится произнести чары, а Гермиона пытается найти свою среди упавших книг.

Где же она?!

С дивана срывается подушка и падает к ногам Гермионы. За спиной раздаётся торопливое шуршание ткани.

Она медленно оборачивается.

По позвоночнику прокатывается ледяная волна.

Диван пуст. На сиденье лежит смятая газета, а перерезанные верёвки медленно сползают на пол.

Осознание обрушивается на Гермиону разом.

Джинни не была главной целью. Её облик был лишь приманкой.

Долохов знал, что Гермиона сложит факты: знак на мантии, состояние Кормака, руны на его шее. Знал, что она вспомнит о Чжоу и не обратится к командирам, боясь, что те продолжат издеваться над ней.

Он оставил следы специально. Рассчитывал, что Гермиона послушно пойдёт по ним, придёт сюда без подкрепления и сама запрётся с Джинни.

Сама поднимет тревогу. Сама натравит на себя Гарри и Рона. Сама подарит его сообщнице достаточно времени, чтобы перерезать верёвки.

Чёрт.

Воздух возле балконной двери искажается от ряби. В нём по частям проступает Миллисента Булстроуд — будто кто-то торопливо собирает её из разрозненных лоскутов. В руке у неё поблёскивает короткий нож.

На балконе замерла Джинни с мерзкой улыбкой на лице. Пряди волос бьют её лицо как прутья голого дерева. У перил её уже ждёт метла, но она не спешит садиться — смотрит через открытую дверь в коридор и чуть наклоняет голову вбок.

Прислушивается?..

Когда их взгляды встречаются, от едкого торжества в глазах Джинни Гермиону бьёт разрядом тока. Нет, неужели их главная цель — это?..

Миллисента дёргает кистью.

— Гарри, беги! — успевает выкрикнуть Гермиона, бросаясь в сторону от палочки.

Из коридора слышатся хлопки, как при перемещении. В грудь Гермионы врезается заклятие. Темнота накрывает стремительным плотным куполом.