Акт II. Лестница Иакова. Часть 16..

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Штаб-квартира Ордена Феникса, Площадь Гриммо. Январь. 00:15

Бумага в её руке никак не хотела подчиняться и складываться в нужную форму. Она уже час думает, как бы сделать кричалки настолько громкими, чтобы у человека шла кровь из ушей. Да, перепонки могут пострадать, но зато получится отличное оглушение. Ей нужен правильный став.^{[1]Рунный став (рунескрипт) — это магический амулет или формула, состоящая из нескольких переплетенных рун скандинавского или славянского алфавита.}

В лаборатории ей всегда более спокойно, чем за её пределами: тут хотя бы есть список задач. Хотя, на самом деле, ей просто страшно снова выйти туда, наружу, где сотни глаз судят, смотрят свысока или с подозрением.

— Выглядишь паршиво, — бросает ей Дин, входя в лабораторию. Он усаживаяется напротив неё. — Идёт девятнадцатый час, как ты бодрствуешь.

Сгиб получается какой-то кривой. Чёрт.

Она даже не пытатся взглянуть на Дина.

— Только такой напарник, как я, способен терпеть, когда его игнорируют с таким упорством.

— Спасибо за комплимент, напарник.

Слишком мягкая бумага. Прокляни Мерлина, ну сколько можно.?

Вздохнув, Гермиона сминает листок и откидывает его в сторону.

— Я думаю, нам надо привязать палочки к рукавам мантии, — произносит она, трогая холодный лоб. — Так и действовать быстрее, и, если палочку выбьют, её можно будет сразу вернуть.

— И тебе добрый вечер, — усмехается Дин. От взмаха его палочки приёмник на полке включается. Какое-то время помехи шуршат, как костерок, пока лабораторию не заполняет музыка. — Хм, вот это пойдёт.

— А ещё я хотела бы, чтобы мы обработали все галеоны настойкой таллия.

— Таллия?

— Это магловский яд для крыс. Его трудно распознать без специальных знаний. Достаточно небольшой дозы для…

— Для чего?

— Ну, чтобы, если что…

— Ну?

Гермиона прячет взгляд.

— Как хорошо, что у нас все прекрасно разбираются в небольших дозах магловского яда, — голос Дина сочится сарказмом, — чтобы сделать своих бойцов самоубийцами. Он, наверное, ещё рак и галлюцинации вызывает, да?

— Разбираться не обязательно, можно хотя бы почитать.

— Очень ценю твою веру в нас с Невиллом, но пока я не могу подделывать такое количество подписей Тонкс, чтобы пропихивать наши с тобой инициативы.

— Тот состав из тектакулы, который мы готовили для Амбридж, так и не одобрили для массового производства?

— Падма накричала на меня, когда обнаружила ингредиенты для него в целительских поставках. Так что не думаю, что он вообще когда-либо увидит свет.

У Дина громко урчит живот.

— Ты что, не ел?

— Я никогда бы не подумал, что Джинни настолько ужасно готовит, — отчаянно произносит он. — Уже жду, когда Молли вернётся на кухню.

— У неё есть другие достоинства, Дин, — издаёт смешок Гермиона.

— Да, жалко, что мать не пускает её на операции. — Дин разминает пальцы и щёлкает суставами. — Эх, обидно, что я проиграл её сердце Поттеру.

Ах, она же совсем забыла.

— Слушай, может, стоит послать кого-нибудь к дементорам на переговоры? Орден ими брезгует, но через них мы могли бы выбить выгодные поставки с чёрного рынка — особенно если поможем расчистить нужные им тропы в лесах. Судя по донесениям эльфов, их интересуют вполне определённые маршруты. Надо, чтобы кто-то поднял этот вопрос на собрании. Только не я: Тонкс меня не послушает, а Грюм пока занят разборками с оборотнями.

— Как скажешь, — отзывается Дин уже без усмешки. — Я могу предложить. Только вряд ли Брутсверт захочет ради них портить отношения с остальными союзниками.

— Что насчёт узла?

— Гермиона?

— Да?

— Что написано на моём значке? — Дин пальцем тычет в свою грудь.

Прищурившись, Гермиона читает:

— Полегче… и… орлы?^{[2]«Take It Easy» — это дебютный сингл легендарной американской рок-группы Eagles, выпущенный в 1972 году.} — Она скептически поднимает брови. — Ты фанат орлов, а не сов?

— Мерлин, тебе надо развивать музыкальный вкус. — Дин переключает радиостанцию взмахом палочки. — Не знаешь таких азов.

— Мне надо доработать кричалки. Я никак могу подобрать руны для бумаги.

— Нет, тебе надо то, что написано на моем значке.

— Дин…

— Ты успела предложить мне изобрести яд, внести инициативу на собрании, заявиться к дементорам и сделать смертоносные кричалки всего за пять минут.

— Это называется план задач.

— Ты изучала последствия нехватки сна? На тебя Патил напала, но для тебя это как-будто сущий пустяк.

— Дин…

— Я применю силу этого мелодичного радиоприёмника, если ты сама не уйдёшь отсюда.

— Угрожаешь мне?

— А что мне остаётся делать? — Он стучит ногой в такт мелодии. — Ты только угрозы и понимаешь.

Гермиона вздыхает и смотрит на доску, где последовательности рун тянутся от одного края к другому.

— В Манчестере Луна изводит меня вопросами о Кэти и смерти Парвати, а здесь… — Она трёт лоб двумя пальцами. — Все смотрят на меня так, будто я совершила какое-то преступление. Я не могу спать в комнате наверху.

— Им сложно смириться с правдой, Гермиона. — Дин сочувственно улыбается ей. — Я могу трансфигурировать пустой стол в матрас, хватит на пару часов. Поспишь, пока я занимаюсь твоим списком.

— Вдруг что-то случится с Кормаком, — её голос дрожит, — а я буду спать?

— Пока он в стазисе, заклятие не действует.

— Я знаю, но всё равно боюсь, Дин.

Штаб-квартира Ордена Феникса, Площадь Гриммо. Январь. 07:15

— Как Кормак? XXXXXX

— В коме. Целители так и не обнаружили причины аллергической реакции. Сказали, что это не действие непреложного обета.

— Вдруг это всё-таки Уизли и его дружок?

— Нет, Кэти.

— Что, даже не Ли Джордан?

— … {:center}— ?

— НЕТ! У тебя всё в порядке?

— Умираю от скуки. Тут ничего нет. Хочу купаться и готовить.

— Купаться?

— Да. Когда рядом море, всё как будто легче. Всегда так хорошо. Промочишь ноги, и всё смывается с волнами.

— Ясно. Может принести тебе книгу рецептов?

— Издеваешься?

— Нет.

— Лучше вытащи меня поскорее отсюда.

— Я не успела отреагировать — Тонкс ворвалась так внезапно. {:center}Я должна была остановить её. Прости меня.

— Достала извиняться.

Какое-то время на листе ничего не появляется, и Гермиона проводит по разлиновке пальцем.

Так странно, что она может связать два листа бумаги одним заклинанием. Простым начертанием рун можно заставить предметы думать, что они исполняют определённые функции, а вот людей — нельзя.

— Красноволосая в штабе? Уже успела поцапаться за меня?

Буквы ползут по бумаге, и Гермиона преследует их пальцами. Она может услышать глумливый голос Кэти, когда читает.

Кто бы мог подумать, что Тонкс и вправду отправит Кэти в изолятор. В конце концов, когда Грюм упоминал эту комнату в начале обучения, ей казалось, что он шутит. Сейчас она не сомневается, что он способен на такую жестокость, но вот Нимфадора…

Когда целители закончили с Кормаком, Дора приказала аврорам забрать Кэти. Об этом Гермиона узнала на следующее утро. Она хотела бы сорвать голос, но на самом деле Гермиона испытывала лишь тихую злую фрустрацию, когда разговаривала с Нимфадорой холодым спокойным тоном.

Почему-то все считали Тонкс героиней из-за того, что она выбрала разделить свою жизнь с оборотнем, хотя с точки зрения Гермионы в этом не было ничего удивительного и уж тем более героического.

Затылком она ударяется о дверь и чертит ручкой вопросительный и восклицательный знаки под вопросом от Кэти, а в отвёт получает ужасную карикатуру на себя с волосами-антеннами и надписью «Зануда». Когда мимо неё проходит Тонкс, Гермиона тут же прячет записку в карман.

Женщина останавливается, чтобы метнуть в её сторону презрительный взгляд.

— До вечера будешь дверь подпирать? — тугим голосом произносит Тонкс. — Пока не выпустят подружку?

— Она там по твоей вине, Нимфадора. Кэти ничего такого не сделала.

— Она напала на бойца.

— Почему тогда Падма не сидит в изоляторе?

Из-за произнесённого имени у Тонкс на лице застывает нелепое виноватое выражение.

— Нимфадора? — обидчиво говорит Тонкс. — Если бы не я, тебя бы… — она вдруг замолкает. — Драккл, Гермиона, ты хоть понимаешь, как сильно я волнуюсь за тебя? Грюм, он же…? Скажи мне, что вы делали в той допросной? Что он заставил тебя делать?

— Рон уже всё разболтал тебе, не так ли?

Внутри рождается дрожь, и Гермиона чешет шрам. На кончиках пальцев фантомно вибрирует отголосок тяжёлой, но одновременно податливой магии.

Хуже всего, что она до сих пор помнит, что чувствовала, когда применила Империо.

— Рон очень боится за тебя, Гермиона.

Растянуть бы это ощущение по нёбу, по щекам и языку, распробовать бы, но вместо это Гермиона заставляет себя не сглатывать и сосредоточиться на злости к Тонкс.

— Мы ничего не делали, Дора, — нёбо колет, когда она произносит это. — Аластор пытался… Он показывал мне, как вести допрос.

— Врёшь.

Гермиона проглатывает слова.

— Он же использует тебя как своё оружие против меня. Он и Кингсли хотят сделать тебя козлом отпущения.

— Оружие?! — Гермиона резко вскакивает на ноги. — Он хотя бы не пытается делать вид, что всё нормально. Не врёт, как ты, что мы прежние. Не позволяет людям притворяться, что ничего не происходит.

— Война — это тоже целая жизнь, Гермиона. Её надо жить.

— Пережить, а не жить.

Тонкс морщит нос, а потом Гермиона замечает сжатый кулак под кожаным рукавом. Нимфадора встряхивает рукой и устало произносит:

— Насколько хорошо ты помнишь все миссии?

— У меня со школы прекрасная память, Нимфадора.

— Тогда что случилось с маглами в том доме, Гермиона?

Укол в голову. Драккл, ей надо попросить у Дина зелье. Немедленно.

— На пустошах? Мы спасли их.

— Как спасли?

Пальцы касаются виска, легко массируют его, а потом Гермиона тянет:

— Пытаешься настроить меня против него? — Боль отступает, и она горделиво выплёвывает: — Он меня не контролирует.

— Аластор использует тебя, Гермиона.

— Даже если так, — вспыхивает она. — А чем ты лучше, а?

Подбородок Тонкс еле заметно дёргается.

— Зачем тебе снимки Денни?

Гермиона беспокойно переступает с ноги на ногу, а Тонкс тем временем сужает глаза.

— Рылась в моих вещах?

Она чувствует холод на веках от того, как именно Тонкс смотрит на неё.

— Денни мне всё рассказал, Дора. Неужели ты думала, что он будет держать своё слово? — Сложив рука на груди, Гермиона продолжает: — Как удобно заботиться о сиротах только тогда, когда они тебе полезны.

— Прекрати, — шипит Тонкс.

— Но знаешь, я привыкла. Ты тоже заботилась обо мне, дала мне полномочия и делала вид, что наши отношения важны для тебя. А потом я встала не на твою сторону на том дрянном собрании, и вся твоя забота испарилась, как чары невидимости.

Тонк выглядит так, будто не знает, что предпринять: её взгляд мечется, щёки наливаются красным, а пряди волос чернеют.

Гермиона не сразу понимает, что её руки дрожат. Чтобы остановить себя, она зло закусывает губу и тогда, вернув самообладание, отрезает:

— Теперь я понимаю, почему ты выбрала Ремуса. Тебе всегда нравилось спасать тех, кто может быть полезен. Что именно он сделал для тебя, пока вы были на службе?

Гермиона заканчивает, и Тонкс резко заносит руку, но та замирает в воздухе.

— Когда Ремус вернётся из командировки на север, я расскажу ему, что ты о нас думаешь, — цедит Нимфадора.

Вдруг из коридора раздаётся насвистывание. Они мгновенно поворачиваются на звук, и в следующую секунду из-за угла вываливается Дин, врезавшись в стену плечом.

— Эм… — Дин трёт ушибленное место, а после на его лице мелькает жёсткая тень какой-то незнакомой эмоции, и он подцепляет палочку, торчащую из кармана. — Гермиона, министр попросил тебя зайти к нему.

В голове проносится мысль.

Ураганный огонь. Там её точно ждёт ураганный огонь из бомбард и круцио.

Штаб-квартира Ордена Феникса, Площадь Гриммо. Январь. 07:55

Никакого огня.

Только душная, невесомая тишина и шуршание рукавов мантии по дереву, скрип пера да сухие щелчки переворачиваемых песочных часов.

Бруствер ведёт себя так, будто не слышал, как она вошла. Гермиона давно привыкла к его лицу, выражающему одну-единственную эмоцию — крайнюю сосредоточенность.

С начала войны Бруствер очень редко бывал на Гриммо. В последний раз она видела его два месяца назад или даже больше. Грюм сказал, что Кингсли смог заключить договоры с другими европейскими странами. День на день должны были прибыть новые бойцы, и, если честно, она не считала, что в их ситуации — это хорошая идея.

Контекст так быстро меняется, а Гермиона всё та же — потерянная и пристыженная, стоящая под чей-то дверью и ждущая, когда её заметят.

Она помнила это помещение, что ранее было комнатой подростка — тесной, шумной, с кубками и учебниками.

Каждую деталь прошлого выскребли отсюда. Зачистили человека, как будто его никогда и не было. Остался только тяжёлый дубовый стол и стеллажи, забитые отчётами и зельями. За ними стояла кровать, заправленная идеально ровно, словно на ней никто никогда не спал. На подушке сидела жаба. Да уж. Конечно, у министра была своя.

А потом в углу она замечает что-то ещё. Размытый силуэт — расслабленное и неуместное в этой обстановке движение. Незнакомец ритмично покачивает ногой, а его руки широко раскинуты на спинке дивана. Из-за густой темноты и опущенного капюшона она не может различить лица, а видит только кончик острого носа и тонкие губы.

— Министр! — она приветствует его с напускным оптимизмом, убирает руки за спину и отводит взгляд. — Здравствуйте!

Дотошный план их разговора разворачивается в голове. Гермиона продумывает каждый аргумент, чтобы защитить свою позицию, если её начнут допрашивать о драке в лазарете. По правую сторону от Бруствера зачарованный нож принимается раскрывать письма: одно за другим они падают на кладбище бумаг, но какое-то всё-таки попадает к министру в руки.

— Мисс Грейнджер, рад видеть вас, — бормочет он ей, откладывая перо и переводя усталый взгляд на следующую башню из писем.

Над перьями, чернилами и свитками проплывает прозрачная напоминалка.

Тук.

Печать опускается на пергамент от взмаха палочки.

Тук.

Перо оставляет подпись.

Тук.

Он скрепляет конверт сургучом.

— Профессора Грюма не будет?

— Тонкс хочет отстранить вас от операций. Это верная информация?

Незнакомец присвистывает. Гермиона краснеет. Запах едкого дыма жжёт ноздри, и глазами она быстро находит источник. Она не знает этого человека, но он ей уже не нравится.

— Мисс Грейнджер?

Министр косится на неё, словно она школьница за столом в Большом зале.

— Да, министр. — Её голос слабеет, но она продолжает сквозь сжатые зубы: — Это верная информация. Она приходила к вам?

— Да, — буднично произносит тот. — Правда, что Кормак Маклагген и Кэти Белл подрались с Джастином Финч-Флетчли и Ли Джорданом из-за вас?

Ей ничего не остаётся, как сглотнуть и через силу произнести:

— Не совсем из-за меня, но… да, Кэти и Кормак защищали меня.

Министр опять кивает — такой невнятный, туманный жест.

— А то, что вы скрывали информацию от своего командира?

— Только от Тонкс.

— Я подробно читаю ваши отчёты об экспериментах с чарами. Впечатляющий прогресс в усилении обычных заклинаний с использованием древних рун.

— Эм, спасибо.

— Я дал Доре добро на ваше отстранение в главном штабе.

— Почему..? — Кажется, её сейчас стошнит.

— Вы уж использовали непростительные? — задумчиво мычит Кингсли, откидываясь на спинку стула. Он соединяет подушечки пальцев, но так и не смотрит ей прямо в глаза. — Обучение помогло?

Гермиона задерживает дыхание; пульс подскакивает. Она пытается успокоить себя, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Песочные часы на столе переворачиваются, и Гермионе кажется, что она там, в этой узкой колбе, без возможности двигаться и освободиться.

— Я обещаю, что это больше не повторится, министр, — тихо говорит Гермиона, не давая ему закончить. — Я… я часто теряю контроль. Прошу прощения, — она начинает тараторить. — Тем не менее, я всё ещё считаю, что подход Нимфадоры глуп и недальновиден. Наши бойцы не могут полноценно защитить себя, и из-за этого мы теряем людей.

— Так уже использовали?

— Да.

— Это я и хотел услышать.

Он, наконец, смотрит на неё в упор — именно в тот момент, когда сам запланировал. Она знает тех, кто боится смотреть в глаза из-за неловкости, но Бруствер всегда сжимает её своим цепким въедливым взглядом.

— Вы… — она теряется, — вы не сделаете мне выговор из-за Грюма?

Министр потирает подбородок большим пальцем.

— Удача и вправду не на нашей стороне, Гермиона. Вы очень подробно разложили это в своём последнем отчёте.

Что происходит?

— Тогда почему? — горько бросает Гермиона, сжимая челюсти. — Почему вы пошли на поводу у Тонкс?

Кингсли жуёт губы, прожигая её тяжёлым взглядом из-под сведённых бровей.

— Потому что в глубине души мы оба знаем, мисс Грейнджер, — он ловит её взгляд, а потом улыбается так, что у неё встают волосы дыбом на затылке, — что цивилизация — лишь корка. Стоит треснуть, и вот вы как те мальчишки на острове, убивающие друг друга острыми палками.

— Я не мальчишка.

— Конечно. — Кингсли чуть наклоняет голову вбок. — Вы умнее. Ответственнее. И знаете о маглах больше, чем все мальчишки в этой штаб-квартире вместе взятые. Об их войнах. Об их прекрасной способности давать чудовищным вещам официальные названия. Обвинять невинных в своих неудачах и через время вовсе забывать о своих преступлениях.

— Волшебники не слишком-то отличаются.

Кингсли поглаживает перстень с задумчивым выражением лица, а потом вместо возражения произносит:

— В последнее время я всё чаще думаю о Фивах.

— Вы правда хотите поговорить со мной об античной трагедии? Сейчас?

— Нет. Я хочу понять, кого вы выберете: Антигону, которая права и мертва, или Креонта, который неправ и удерживает город?

— При всём уважении, я не люблю разговаривать метафорами, министр.

Человек в углу хмыкает, перекладывая ногу на ногу. Гермиона резко поворачивает к нему голову, пытаясь разглядеть лицо, но опять видит только кривую линию рта — уголок его губ дрожит и приподнимается вверх. Огонёк сигареты тлеет в тонких изящных узловатых пальцах. Он затягивается, выдыхая дым, приторно-едкий запах которого продолжает терзать её. Незнакомец глубже натягивает капюшон плаща на голову, снова скрываясь в тени.

— Опишите мне обстановку в Ордене так, как вы её видите.

— Я не знаю, сколько мы продержимся, министр… — Она снова поворачивается к Кингсли, пытаясь произносить слова с железной уверенностью, но голос надрывается, и она замолкает, так и не договорив фразу. — Если так пойдёт дальше, Орден может расколоться. Не все сейчас поддерживают Рона.

Даже ты не поддерживаешь — вот что ты действительно хочешь сказать, Гермиона.

— Вы думали о будущем? — Министр прищуривается, медленно сворачивает несколько плотных свитков. — Что будет после войны?

— Нет, — Гермиона качает головой. — Но я… я хотела бы снова увидеть своих близких.

— И как это сделать?

— Чтобы это произошло, надо победить.

— Хм… — Министр медлит, продолжая осматривать её с любопытством. — Думаете, глупо давать магам шанс верить в лёгкую победу?

— Я думаю, что маги должны прозреть.

— Все до единого?

Гермиона прикусывает губу, чтобы не усмехнуться. Краем глаза она замечает новое движение в углу. Министр переводит взгляд в ту сторону, раздражённо вздыхая, и опять сурово сводит брови на переносице.

— Зачем вы меня позвали? Поговорить по душам? — Она рассеянно проводит по предплечью. — Может лучше обратите внимание на Аластора Грюма?

— А почему именно на него? — после недолгой паузы произносит Бруствер.

— Он пытает людей.

Слышится глумливый короткий смешок из угла комнаты. Опять.

— Вы это про Долохова? — Лицо министра сохраняет спокойствие, когда он возвращает к ней взгляд. — Да, методы Аластора не всегда приятные, зато во всех случаях приносят исключительный результат.

— Я не понимаю…

Кингсли моргает, а потом вдруг отмирает и отодвигает нижний ящик.

— Вы здесь, мисс Грейнджер, потому что вас мне рекомендовал Грюм. Но рекомендации было недостаточно, и мне нужно было убедиться, что вы готовы. Поэтому я попросил его доказать, будете ли вы преданы делу и сможете ли заключить сделку с собственной совестью.

Фиолетовые искры на конце палочки гаснут, и тёплое, почти противоестественное удовлетворение медленно оседает в ней.

Империо.

Это было так легко.

— В начале войны Аластор уверил меня, что именно вы — ключ к осуществлению моего плана.

Он бросает папку с её инициалами на стол и наклоняется вперёд, опираясь подбородком на костяшки пальцев.

— В начале войны?

— Мы рассмотрели много кандидатов для этой миссии.

Вдруг все тени на стенах становятся слишком плотными и душащами, будто готовятся броситься на неё.

— Как и вы, я не верю, что мы сможем победить Тома Реддла, отказываясь от его оружия. Но я слишком связан договорами, обещаниями и должностью.

— И какую именно роль в этом играю я, министр?

— Кто-то должен построить новый мир.

Кингсли делает выразительную паузу, прежде чем продолжить:

— К сожалению, если вы примите моё предложение, это будете не вы, мисс Грейнджер.

Вдруг отчего-то ей становится невыносимо дышать.

— Это нечестно.

— Макбету принадлежит ночь, но рассвет всё равно достанется потомкам Банко. — Он смотрит на неё почти мягко. — Я предлагаю вам не рассвет, мисс Грейнджер. Я предлагаю вам тёмную бурю перед ним.

— Я не убийца. Никто из нас… — Она сглатывает. — Мы не такие, как они.

— Но разве ради победы вы не готовы пойти на любые жертвы? Ради своих друзей и родителей?

— Хватит давить меня.

— А я не давлю. Вы уже доказали это, когда применили Империо к своему командиру, чтобы Чжоу Чанг избежала пыток.

— Как низко с вашей стороны, Кингсли.

— Я политик, мисс Грейнджер, а не моральный ориентир.

Гермиона отводит взгляд, сглатывает и до хруста сжимает пальцы; слизистую глаз жжёт.

— Что именно вам от меня нужно? — растерянно шепчет Гермиона. — Вы уже достаточно сказали и сделали.

— Я хочу, чтобы вы перестали противостоять Тонкс. Вы должны помочь ей и Рону Уизли управлять основной частью бойцов.

— Помочь?

— Убедите их, что вы согласны. Что вы сглупили и теперь исправились. Дайте Уизли понять, что он прав.

— А дальше что? — тихо произносит Гермиона. — Мы же проиграем.

Министр соединяет пальцы, долго всматривается в неё и ничего не говорит. Ей хочется отвести взгляд от его внимательных глаз, но в последнюю секунду Кингсли сам разрывает зрительный контакт. Он запечатывает очередное письмо заклинанием, небрежно взмахнув палочкой, а потом невзначай бросает ей:

— Я сниму с вас полномочия, но создам документ, который позволит вашему отряду не подчиняться Тонкс даже в случае моей смерти.

— Что?

— Так мы избежим прямого раскола в Ордене. Вы получите ресурсы, связи и деньги — полную свободу действий, — многозначительно говорит он, цепляясь взглядом за её эмблему на мантии. — Я дам вам всё: отдельную штаб-квартиру, где вы будете разрабатывать своё оружие с командой, а также агентов нашей разведки. — Он косится на угол. — Неофициальные каналы, разумеется.

— Вы хотите, чтобы я стала вашим грязным секретом?

— Гарри Поттер должен будет возглавить пост-военную Англию, Гермиона. На должность верховного чародея Визенгамота вполне подойдёт Рон Уизли.

— А кем буду я в вашей версии нашего будущего?

— Их тылом.

Эти слова выбивают её из тела и заставляют посмотреть на себя со стороны. Ничего, кроме отвращения к своему жалкому растерянному виду, она не испытывает.

— Вы же и так им были, Гермиона, всё это время.

— И это ваш план? — горько усмехается она, поднимая брови. — Разделить Орден на две части? Использовать одних ради того, чтобы другие строили светлое будущее?

— Орден уже расколот, Гермиона. Сколько пройдёт времени, прежде чем одна из групп захочет саботировать миссии?

— Я ненавижу врать друзьям.

— Кому-то придётся взять ответственность.

— Вы опять манипулируете.

— Вы нужны своим друзьям, Гермиона. Это правда, а не манипуляция.

Она всматривается в тёмные глаза Брусверта, и в её голове закручивается сюжет за сюжетом, и ни в одном из них Орден не может продолжить сражаться без неё. В её воображении Гарри всегда убивают, Рон оказывается в Азкабане за решёткой, как и вся его семья, а её собственных родителей находят и казнят.

— Вы, конечно же, можете отказаться. Более того, у нас есть вполне рабочий запасной вариант.

Как же она устала от этого всего. От этих бессмысленных разговоров, за которыми следуют бессмысленные поступки. Трясина.

— Я ваш лучший вариант! — вдруг вырывается у нее. — Понятно?! — Затем нехотя спрашивает: — Вы сказали «агент»?..

У Кингсли наконец-то меняется выражение лица: на этот раз улыбка кажется ей даже искренней.

— Северус уже ввёл его в курс дела. На днях зайдите к нему, и он объяснит все правила.

В этот момент незнакомец встаёт со стула, выходит из тени. Снимает капюшон, откидывая голову назад, и снова затягивается, зажёвывая между ровных зубов остаток сигареты. Она видит его не в первый раз: как и тогда, он кажется смазанным тлеющим призраком, тенью самого себя. Его волосы лишены белизны, каждая безупречная прядь — ранняя седина. Его кожа — линии. Нет, глубокие вмятины. А в глазах — туман — стелется по бескровным пустошам.

Эта его ухмылка — она ненавидит её — как напоминание о прошлом. Когда-то давно они оба что-то значили друг для друга. У них было своё «нормально»: можно было презирать, оскорблять, игнорировать. А сейчас не осталось и этого. У Гермионы не осталось ничего, кроме обрывков воспоминаний о том, как он тащил её сквозь огонь и смерть к жизни.

— Малфой? Вы серьёзно?

— Все условия благоволят этому, — спокойно отвечает Кингсли. — Благодарите в этом стечение обстоятельств: вы должны ему, а он — нам.

Не сдержавшись, Гермиона фыркает:

— Просто не верится…

Уголок губ поднимается вверх, и, Мерлин, она замечает, как ямочка щеке Малфоя на миг складывается и распрямляется.

— В этот раз ты даже не обзываешь меня мешком дерьма, Грейнджер, — вытягивает гласные Малфой, и от его пронизывающего взгляда её выворачивает. — Это прогресс.

— Отвали.

— Будем считать твоё дружелюбие добрым знаком. Теперь мы с тобой официально союзники.