Акт II. Лестница Иакова. Часть 19..
⚔️═══════⚔️═══════⚔️
Окраина Лондона. Январь, 23:15
Она чувствует, как её волосы тяжелеют от засохшей грязи и тянут голову вниз. Чувствует, что мантия, влажная от глины и пота, липнет к коже. Чувствует, как устали её руки.
Вся она выкручена на максимум, но главное — лицо недвижимо. Ей нельзя моргать или морщиться. Нельзя плакать.
На земле так холодно, но не одиноко. Гермиона не одинока.
Мышцы её фантомно горят от той боли, которую она испытывала, пока рыла яму двумя часами ранее. И руки её железные, чёткие. Сильные кисти.
Почва была твёрдая, тело Миллисенты тяжёлое, а сердце у Гермионы совсем бестолковое. Поэтому налитые кровью глаза её врага были закрыты рукой Луны, и они вместе опустили Миллисенту вниз, в корни и камни.
Когда им удаётся утрамбовать тело землёй, Луна вдруг прижимается щекой к холодной глине. Следом за ней и Гермиона льнёт к земле, как к чьей-то раскрытой ладони.
И она притворится, что слышит.
И не встанет, пока Луна не пошевелится, даже если всё её тело выдует ветер, а грозовые капли разобьют спину.
Гермиона посмотрит в сухие потерянные глаза Луны, пока та слепо вслушивается в ропот почвы. Из сырой темноты послышится шёпот, и Гермиона тут же зажмурится.
Ей кажется. Кажется, что всё это выдумки.
Лучше быть развеянной пеплом поутру, чем однажды услышать, как собственный голос взывает из-под земли. Пусть лучше Гермиона станет ветром и никогда не покинет живых людей.
Штаб-квартира агентов, Пикадилли. Январь, 17:30
Слова, которые сливаются в голове в назойливую карусель, Гермиона запомнит надолго: «переломы костей», «разрывы тканей», «шантаж» и «военное преступление».
Она откладывает протокол допроса. До неё доносится голос Луны, которая сидит на подоконнике и рассказывает Кэти что-то про зимние каникулы с отцом в Ирландии.
Во время последних каникул, наполненных надеждой и жаром знойного лета, Гермиона потеряла маму и папу. Ей некому поделиться виной: она не оправдала их надежд на счастливую спокойную жизнь рядом с дочерью.
Сейчас внутри всё словно горький кофе с привкусом ржавчины: пить противно, но им всё равно давишься. Давишься, даже когда напиток обжигает горло и язык.
На противоположной стене висит карта убежищ их района: из десяти горящих точек несколько почернели, но зато появилась новая — их собственная — жирная и яркая, скорее похожая на кляксу.
В новой квартире на Пикадилли за этот день накопился целый список неотложных бытовых задач, и, исходя из опыта Гермионы, делам не требовалось магии, чтобы размножиться.
Кэти и Симус всё никак не могут решить, кто займёт комнату с окном, но без кровати, а кто с кроватью, но без окна. У Дина только наполовину получается обустроить подвал: в трёх шкафах он находит боггартов, в одном — дохлую крысу, о чём ей немедленно докладывает.
Чтобы не задерживаться на этом, она сразу начинает раздавать команды.
Друзья делают вид, будто ничего не произошло, но напряжение выдаёт их: посуда выскальзывает из рук, заклинания срываются, а споры вспыхивают по любому поводу. Несколько часов они решают, как обустроить штаб, а потом принимаются разбирать коробки. Вещи и продукты удаётся разложить магией, но ингредиенты и амулеты приходится сортировать вручную.
Сейчас они не то бодрствуют, не то спят: Кэти и Кормак разваливаются на полу, раскинув руки, и обмениваются тихими репликами, понятными лишь им двоим. Иногда тишину их нового дома нарушают редкие лёгкие смешки. Симус сопит в кресле, но стоит Дину выругаться на кухне из-за подгоревшего панкейка, как он разлепляет глаза, часто моргает, а потом снова проваливается в беспокойный сон.
Гермиона пытается понять, что делать дальше, но сомнения гложут.
У неё столько планов, но из-за темнеющего горизонта клонит в сон.
Рог единорога. Скорлупа яиц оккамия[1]Яйцо оккамия (англ. Occamy egg) — один из ингредиентов магических зелий. Скорлупа этих яиц представляет собой чистейшее серебро, а сердцевина содержит блескообразующий компонент.. Невилл вписал эти ингредиенты для закупки, хотя знал, что они дефицитные.
И где, Мерлина дери, ей достать настойку яда акромантула для Дина? А формы для выпечки для Кэти?
Мерлин, никто из них не знает меры. Все задают вопросы, все чего-то хотят. А Гермиона никак не может выбросить из головы искажённое гримасой лицо Джинни, когда та застала её на выходе из Гриммо.
Она испугалась Гермионы. Да, она попыталась это скрыть и помахала ей, но испугалась, правда ведь? Раз потянулась за палочкой…
После того случая в допросной у неё были все причины бояться.
Словно откликаясь на её беспокойство, Дин подходит и падает на диван с тарелкой. Вилка дрожит между пальцами, когда он окунает кусок панкейка в кленовый сироп.
Пахнет горелым.
— Голодна?
— Не-а.
Он бросает на неё рассеянный взгляд.
— Никаких новостей о Джинни?
Гермиона отрицательно качает головой.
— Думаю, ей всё-таки частично сотрут память.
— Это же хорошо, да? — От её взгляда Дин исправляется: — Для тебя. Позволит нам лучше взаимодействовать с главным штабом.
— Что в этом хорошего, Дин? Ты хоть представляешь, что может случиться, если что-то пойдёт не так? Она может забыть всю семью, забыть Гарри, перестать узнавать нас.
Дин долго молчит, а потом сдавленно произносит:
— Другого варианта нет? Может, стоит поработать с Омутом памяти?
— Омут памяти не снимет последствия Империо.
— А если попросить целителей провести легилиментное вмешательство?
Гермиона поджимает губы, а потом нехотя произносит:
— Нет никаких гарантий, что после блокировки воспоминания не вернутся. — Гермиона поджимает губы, а затем нехотя добавляет: — Рон и его семья вряд ли станут сейчас меня слушать. Единственный, кто может на них повлиять, — Гарри. А он ненавидит всех нас: меня, Рона, всё командование.
— А Джинни? — спрашивает Дин.
— А что она?
— Её мнение не считается?
Гермиона трёт переносицу.
— Не знаю. Вряд ли она сейчас может стоять на своём.
— Есть риск, что Гарри сбежит? — прищуривается Дин. — После всего?
— Вряд ли, — тяжело вздыхает она. — Кикимер прислал нам эльфа, и тот не отходит от него, даже когда Гарри ходит в туалет.
— Кошмар, — он посмеивается. — Слава Мерлину, что наша нянька в командировке.
— Это ты про Грюма? — Гермиона вмиг мрачнеет. — Старый безумный хрыч.
Дин смотрит в пол, прежде чем отложить тарелку на журнальный столик и понизить голос:
— Профессор Макгонагалл ничего не передавала? Как Долохов смог так легко подобраться к Джинни? Империо, понятно, но как так просто?..
— У отрядов, сопровождающих беженцев, нет таких мер безопасности, как у нас. Там не проверяют палочки после каждой миссии, не проводят осмотр воспоминаний в случае подозрений, не следуют комендантскому часу. — Гермиона проводит ногтями по шраму на руке. — Все считают границу тихой гаванью.
— Тихой? — Дин вдруг усмехается. — Ах, вот почему папаша Боунс так хотел, чтобы её отправили именно туда.
— Откуда ты это взял? — спрашивает Гермиона. — Подслушал?
— Ходил к министру, чтобы тот поставил свою подпись на бумажку.
Гермиона складывает руки на груди.
— Папа Боунс, что, пытался подкупить Бруствера?
— Я слышал только его ругань за дверью. Он был в приёмной после меня, — отмахивается он. — Но Долохов? Какие мы неудачники, раз эти ублюдки так легко обманули нас.
— Мы не неудачники, Дин. Долохов готовился к этой миссии и всё равно рисковал раскрыть себя при малейшей ошибке. Он опытный и хитрый ублюдок.
— Умный ублюдок, — кивает Дин.
— Это меня расстраивает, а не радует.
Дин пожимает плечами.
— По кусочкам, — шепчет Гермиона, — он поедал Джинни порциями.
— Поедал?
— Он изучал её месяцами. Захватывал, задавал вопросы, наблюдал, а потом стирал память. Каждый раз уносил с собой ещё одну привычку, ещё одно воспоминание, ещё одну реакцию, пока не собрал её образ целиком.
— И никто этого не заметил?
— У Минервы очень много дел: она одна на всей границе пытается помогать бежавшим от режима Реддла. А ты знаешь Джинни, Дин: когда она зла, до неё не достучаться. Она не хотела отвечать Молли на письма, потому что та отправила её в захолустье и не разрешила сражаться. А потом она перестала отвечать Гарри, и я подумала, что это временно… — Гермиона зависает, погрузившись в воспоминания, но потом отмирает и продолжает: — Макгонагалл писала, что Джинни целыми днями пропадала на эвакуациях. Профессор думала, что это её способ справляться с тем, что с ней происходит.
Медный свет скользит по глазам Дина, оставляя половину радужки в тени. Гермиона пытается сдержать дрожь в голосе.
— Долохов отобрал у Джинни всё. — Гермиона сильнее вонзает ногти в кожу предплечья. — А потом он выстроил свой план: накормил её оборотным со своими волосами, отправил на миссию с любовницей. Он насадил нас на крючок, дал поверить в собственное превосходство, а сам проник к нам в штаб, просто войдя через обычную дверь.
Дин вздыхает.
— Разве он знал пароли? А как же хранитель тайны?
— Чжоу.
— Чжоу? — ужасается Дин. — Это правда была она?
— Её выбросили из поместья. Она, сломленная Империусом, выдала ему всё, что знала. После этого ублюдку уже не нужно было применять заклятие. Я прочитала отчёт о её допросе, — Гермиона всхлипывает, но продолжает: — Там было время, Дин, — она сглатывает тяжёлый ком в горле. — По пять часов, Дин. Каждый день. Потом начался шантаж.
Гермиона утирает рукавом слёзы, и какое-то время они сидят в стылой, страшной тишине.
— Чем? — спрашивает Дин, сжав кулаки.
— Всем, что они сделали. Он обзывал её шлюхой Пожирателей. Твердил, что для нас она уже не жертва, а сообщница. Что если Джинни погибнет, мы обвиним Чжоу и отправим её в тюрьму. Он заставлял её воровать Оборотное зелье со склада, а потом переливать его в бутылку с микстурой от кашля, которой никто из нас не пользуется.
Она смотрит на пустой флакон на столике рядом с протоколом, который принёс ей Кормак. Гермиона так и не смогла его выбросить.
— А где Чжоу сейчас? — Неровная складка залегает на лбу Дина. —
— Не знаю. Тонкс отказывается что-либо говорить.
— Потому что не знает?
Гермиона поворачивает к нему голову. На лице Дина мелькает ужас: он понимает ответ раньше, чем она успевает произнести его вслух.
— Они не собираются её щадить, да? — Дин стискивает зубы. — Потому что считают угрозой безопасности? Получается, что Долохов был прав...
— Я жду Грюма, чтобы вытащить её… — Гермиона сглатывает. — Он просто пропал, чтоб его. И этих проклятых оборотней.
— Мерлин… Выходит, это она провела в Манчестер и Долохова, и его сообщников?
— Да.
— Тогда они её не отпустят. Для командования она виновна, даже если действовала под Империо.
— Это мы ещё посмотрим, Дин, кто из них больше виноват.
Голос Дина становится тише:
— Я когда-то хотел пригласить Чжоу на Святочный бал.
— Да? — слабо отзывается Гермиона; её голос эхом разносится по комнате. — Святочный бал… На Чжоу было замечательное платье.
Дин опускает взгляд на свои руки.
— Я вырос из той парадной мантии. Она мне больше не по размеру.
— А я больше не ношу платьев, Дин.
Они замолкают одновременно. У Гермионы зябнут кончики пальцем. Когда она заговаривает, голос больше не дрожит, а глаза жжёт от сухости:
— Я хочу, чтобы здесь мы производили столько оружия, сколько сможем...
— А как же запрещённые ингредиенты? — Он изгибает бровь. — Тонкс же опять будет истерически причитать из-за подделки своей подписи?
— Никому не стоит знать, чем именно мы здесь занимаемся. — Она гладит шрамы на руке. — У них будет своя версия наших отчётов.
Глаза Дина загораются нетерпением, и Гермиона легко толкает его в плечо.
— Уже выбрал себе комнату?
— Уже принёс туда подушку и матрас в лабораторию.
— Отлично. — Гермиона смотрит на карту с убежищами, а потом снова думает о Манчестере. — Хотя бы один вопрос решён.
Штаб-квартира агентов, Пикадилли. Январь, 18:30
«Обнаруженные новые чары запрещены: безопасность нашего нового общества важнее прогресса.
Министерство Магии объявляет о полном запрете на использование чар узла на территории всей страны после вызволения из плена А. Долохова.
С сегодняшнего дня применение чар узла, их наложение на предметы, а также использование на людях приравнивается к тяжкому нарушению закона и карается заключением в Азкабан на неопределённый срок.
Как сообщили представители Министерства, причиной запрета стало обнаружение рунической формулы этих чар у повстанцев. По данным следствия, чары использовались на чистокровных детях для связи с маглами.
Пресс-служба,
Отдел связей Л. М.
Министерство магии»
— Что там, Гермиона? — Луна поднимает голову с её плеча и слегка прикладывает ладонь к груди. — У тебя сердце бьётся, как крылья пикси.
— Они похитили нашу технологию, а потом тут же запретили её. Просто не верится.
Кормак держит в воздухе два провода: синий и красный. Долгим сосредоточенным взглядом он смотрит на них, прежде чем опустить и обречённо вздохнуть.
— Правильно, чуть не убили меня, а потом вдруг решили, что это слишком, — усмехается он. — Типичные псы.
Размеренно, по цветам, Луна разбирает бусины с косынки в подоле своей мантии, а затем нанизывает их на леску, и какое-то время Гермиона следит за её занятием.
— Они просто поняли, чем это чревато, — тянет сонно Гермиона. — Такую связь не прервать обычными чарами. Разорвать их без точной индивидуальной формулы невозможно. Это как непреложный обет, но без каких-либо обещаний или гарантий.
— Вы с Дином настоящие гении, раз разобрались, как это работает. Главное, что спасли меня. — Кормак тычет указательным пальцев в экран: — А в благодарность я украл телек с Гриммо.
Гермиона наблюдает, как друг продолжает возиться с проводкой. Как же хорошо, что успели, и она может слышать его невнятное бормотание. Кормак живой. Кормак живой. И Кэти безумно счастлива быть с ним здесь.
— Падма сказала, что несколько человек умерли от кровоизлияния, — сбивчиво произносит Луна. — Значит снять чары получилось не со всех?
— Если наложивший чары умирает до снятия проклятия, ничего нельзя сделать, Луна. — Гермиона моргает и смотрит на вложенную в руку палочку, которая крепится цепью к ее мантии. — Тогда у связанного чарами узла открывается внутреннее кровотечение.
— Как петля? Наложивший тянет второго мага за собой?
— Да. Это узел, затянутый на двоих, — подтверждает Гермиона, перебирая маленькие звенья на цепи у рукава.
Они с Дином только начали тестировать эту модель. Возможно, она могла бы попросить Луну дать ей несколько бусин, чтобы украсить свой механизм.
— Запрет точно был нужен, — говорит Луна себе под нос, — иначе все бы просто поубивали друг друга.
Её волосы щекочут щёку Гермионы. Когда она вдыхает их приятный аромат, тревожные мысли в голове сразу же стихают.
— Эти чары могли бы сыграть нам на руку, но мы упустили этот шанс. — С обречённым вздохом она вновь упирается носом Луне в макушку. — Надо было не слушать Грюма, а дать Дину задание адаптировать их под людей.
Она могла бы предотвратить это. Могла бы что-то сделать. Драккл.
Вот если бы у неё была информация…
Отложив выпуск газеты, Гермиона проводит по папке, которую дай ей Снейп.
Какой вздор. Грёбанный отвратительный Малфой.
Нет, не сегодня. Она не будет читать об этом ублюдке сегодня.
Гермиона левитирует папки на стол, заставленный припасами.
По плану Дин должен заниматься снабжением, ребята — участвовать в индивидуальных миссиях, а она — тратить время впустую на разговоры с Малфоем. Соблазнять его она точно не планирует. Ни в коем случае. Снейп может подавиться своим предложением.
Мерлин, неужели теперь у Малфоя появилось место в её мыслях? Какой абсурд.
Внутри её трясёт от отвращения, но внешне Гермиона удерживает спокойствие.
Кормак вдруг вскрикивает.
Экран мигает: мертвец с выпученными глазами тянет к ним изъеденные плесенью руки, и Кормак, румяный и заинтригованный, чуть наклоняется вперёд в напряжении.
— Какой ужасный, — испуганно говорит Луна. — Почему он так ходит? У него что, проблемы с коленями?
— Он мёртвый, Лавгуд.
— Что-то не похоже.
Кормак фыркает, подбрасывает пульт, но не успевает поймать его. Тут же начинает суетливо копошиться, пытаясь скрыть случившееся. Гермиона сдавленно посмеивается, зная, что Луна тоже улыбается, глядя на эту картину. В какой-то момент Кормак всё-таки хватает пульт, и телевизор переключается на канал, где мужчина рекламирует незнакомый ей агрегат — не то пылесос, не то утюг.
— Это всё ты, Лавгуд. Я теперь фильм потерял.
— Прости, Кормак, — вздыхает Луна.
Ещё одна бусина отталкивается от её пальцев и катится по леске, пока не ударяется о соседнюю.
Кормак ещё какое-то время не отлипает от экрана, пока наконец не находит нужный канал.
— Я как зомби, — он усмехается. — И ты, Грейнджер, — тоже.
— По моим наблюдениям ты не питаешься человеческим мясом, Кормак. Или твой рацион изменился после выздоровления?
— А вдруг?
— Ты серьёзно?
— Ладно, Финниган мне подробно не рассказывал, но сказал, что эти, на экране, считаются у маглов заболевшими людьми.
Гермионе остаётся только закатить глаза.
— Если они болеют, им нужен целитель, — хмурится Луна.
— Им нужен топор, — гогочет Кормак.
— Зачем?
— Не бери в голову, Луна, — вздыхает Гермиона, с укором смотря в сторону Кормака. — Это миф, который придумали маглы, потому что сильно боятся умерших. Этих созданий не существует, Луна.
— Но в мозгошмыгов тоже не верят, Гермиона, а они есть.
— Нет, Луна, зомби точно не существуют. Поверь мне.
Какое-то время они наблюдают, как толпа мертвецов один за другим бросаются в воду.
— Не такой уж миф, раз у нас есть инферналы, — бормочет Кормак.
— Чтобы стать инферналом, нужно умереть и быть возвращённым к жизни чужой магией. Инферналы полностью подчиняются воле того, кто их создал. Африканских инферналов иногда называют зомби — волшебники просто заимствовали это слово у маглов, так как те дали им название раньше их. Но магловские зомби, о которых вы говорите, чаще всего живые люди, Кормак.
— Может, мы все были такими? — Он откидывается на диван спиной, и Гермиона нервно ёрзает. — Люди же не сразу смогли говорить.
— По-твоему, мы все когда-то были зомби? — скептически тянет Гермиона. — Замечательный вывод.
— Ну да. Все только и делали, что грызли и рубили друг друга. Выживал тот, кто питался другим.
— Но мы-то с тобой сидим здесь, значит всё-таки люди смогли договориться.
— Разве?
Она не отвечает.
За спиной слышится щелчок. Дверь скрипит, но Гермиона не сводит взгляда с экрана: ворох лязгающих вывихнутых челюстей, испуганные лица актёров такие же, как у бойцов во время битв.
— Но, в сущности, зомби — люди без корочки. — Кормак проводит пальцем по шраму, поддевает багровую линию ногтем. — Вот содрали кожу, да оставили голые внутренности.
Всё свербит внутри Гермионы, но в ответ она лишь закусывает губы.
И, может, Кормак всё-таки прав.
В её случае под тонкой оболочкой памяти, языка и магии кроется желание бить тех, кто угрожает. Корочка-то на месте. Поэтому в этом нет ничего страшного, если ты лишь слегла поддеваешь её, когда требуется. Нет ничего такого, не правда ли?
— Мы не Пожиратели Смерти, Кормак. Мы себя контролируем.
— А они-то тут причём? — он усмехается. — Уж лучше быть зомби, разве нет?
— Нет, мы не такие, — тихо говорит Гермиона, вглядываясь в безмятежное лицо Луны на плече. — Мы лучше, чем они.
Кормак какое-то время смотрит на неё со странным выражением лица, а затем пожимает плечами и отворачивается.
Точно-точно. Во всех случаях. Орден знает, когда разжать пасть. А если челюсти сведёт, Гермиона найдёт, куда упереться пальцами.
— Эй, Лонгботтом, ты экран загородил! — бухтит Кормак. Гермиона встряхивает головой, и её взгляд проясняется. Невилл, держащий в руке горшок с неизвестным ей цветком, замирает. — А ну отойди. Он же почти его сожрал.
— Да, сейчас-сейчас! Дай поставить его, а? — Горшок приземляется на стол, и Невилл обтирает руки о штаны. — Слава Мерлину, последний.
— Всё перенёс? — устало произносит Гермиона, отдирая кусок засохшей глины от виска. — Я думала, что мы могли бы отдать тебе часть гостиной под выращивание трав.
— Остались ещё коробки с семенами, но пока я не могу их забрать. — Невилл чешет затылок. — Там все…
Взгляд Кормака вдруг сменяется с ленивого на уничтожающий, а Невилл закусывает губу, упирает руки в бёдра и смотрит куда-то в сторону. Кормак присвистывает, а Невилл краснеет. Выглядит всё это комично, будто они оба провинились и ждут её выговора.
— Что все? — спрашивает Гермиона, нахмурившись.
— Дин просил меня не говорить тебе.
— Слушайте, Дин не ваш командир, а я — да. Поэтому, что происходит?
— Лонгботтом, да из тебя хранитель тайны никакой, — взывает Кормак. — Проси, не проси, всё растрепал.
— На Гриммо пришёл новый выпуск Придиры, Гермиона. Так как сейчас газета полностью под контролем Тонкс, она…
— Что она?
Невилл прячет взгляд, а потом начинает тараторить:
— А ты знала, что Денни недавно вернулся с операции? Говорят, столкнулся с Забини, но они смогли отбить его. Счастливчик. Уизли потом задел Забини режущим, но тот, увы, успел удрать.
Кажется, лицо Невилла приобретает багровый оттенок, когда Гермиона спокойно произносит:
— Дай сюда выпуск. Хватит уходить от темы.
— Слушай, Гермиона, я не думаю, что тебе нужно…
— Невилл, дай мне выпуск.
Штаб-квартира Ордена Феникса, Площадь Гриммо. Январь. 19:02
У снимков есть удивительная способность: они сохраняют мгновение в памяти, а потом каждый смотрящий вспоминает, что делал и что чувствовал в этот момент. Проблема лишь одна: трактовок бывает столько, что невозможно докопаться, какая из них правильная. А была ли правильная вообще?
Гермиона точно знает: её смысл был и будет верным.
Снитчи из тёмной бронзы с заострёнными крыльями, и формулы ядов, и последовательность рун для новых чар, и фотографии изуродованных маглов, и лягушки Дина — на площади Гриммо каждый интерпретирует всё это по-своему.
Но она уверена: злого умысла в них никогда не несли. Они с Дином исследовали и создавали всё это ради всеобщего блага. Ради Ордена. Ради мальчиков.
Гермиона замирает у входа: до неё доносится гудение голосов. Впереди — пустынный коридор. В проёме появляется знакомый силуэт: красные волосы, затянутые в хвост, узкая спина в плаще с фениксом. Кто-то хватает Тонкс за плечо, и та оборачивается.
Улыбается так, будто не планировала очернить её репутацию. Какая же дрянь…
— Ним…
Гермиона обрывает себя.
Она замечает, что у Тонкс появился лёгкий тремор рук: пальцы теребят застёжку.
Так ей и надо. Пусть чувствует каждую каплю боли. Пусть умрут... Драккл, она не должна так говорить о Тонкс. Даже если та поступила несправедливо и подло.
Сейчас никого не будет волновать, когда и как были сделаны эти снимки. Неважно, какие из них взяты из их лаборатории, а какие — из подземелий Пожирателей смерти. Все знают, кому они принадлежат. И Доре даже не нужно ничего писать, не так ли?
Все знают, что под руководством вездесущей противной Гермионы Грейнджер были созданы эти чудовищные вещи. Достаточно всего лишь в нужном порядке перетасовать колоду колдографий и выбрать необходимые — самые уместные для момента торжества.
И как будто всё уже решено. Как будто теперь она должна чувствовать не боль, а освобождение.
Но в середине груди всё равно тянет.
Что подумает Гарри? Она же обещала ему.
А Рон? Он теперь окончательно в ней разочаруется.
Гермиона могла бы развернуться и уйти. Прямо сейчас, пока не встретилась взглядом с десятком других, враждебных ей глаз.
Но Гермиона не может.
Она покинула это место телом, но разум всё ещё ждёт одобрения толпы за дверью.
К чёрту их всех.
Резко развернувшись на пятках, Гермиона уже хочет выйти из дома, но слышит тихий, удушливый кашель и замирает на полпути.
Кто это? Неужто кто-то отбился от общей своры?
Медленным шагом она продвигается вглубь коридора навстречу пустой темноте, в гущу тревоги, от которой её бьёт мандраж.
Огонёк на конце палочки освещает первую ступень. Пятна, пятна крови повсюду. На второй лежит брошенная фотокамера. Гермиона моргает, потому что не может там быть никакой камеры с треснувшим объективом. И не может быть так, что колдографии разбросаны калейдоскопом снимков вокруг её ног.
Но след тянется и тянется наверх огромным алым мазком, и ей надо сделать шаг.
И кажется, что ступени разламываются под ней, а потом Гермиона слышит, как кто-то плачет — жалобно, как брошенный навсегда щенок, — и давится, задыхается.
Ещё один шаг. И ещё один.
Она видит силуэт мальчишеской фигуры, покачивающейся сверху: взъерошенные волосы, небрежно застегнутый воротник, потемневшие глаза.
Она поднимается, оседает и цепляется руками за дерево.
Нет. Только не так. Не сейчас.
Денни закрывает рот рукой, но сквозь щели его пальцев льётся густая кровь.
— Гермиона, это ты? — жалобно выдавливает он, и ей удаётся разглядеть его красные дёсна, когда он в испуге приоткрывает рот.
— Да, я.
Он обхватывает себя руками.
— Я… — Он снова давится. — О-о-о-ткуда кровь?
— Я помогу тебе, Денни.
— Мне так хочется спать, Гермиона.
Когда Гермиона берёт его дрожащие руки в свои, она замечает на запястьях выжженные обручи. Внутри них светятся руны, и от них исходит странное искажённое сияние.
Узел.
Надо вызвать Дина. Надо наложить чары стазиса.
— Он… Он мне такое сказал.
— Кто? — Она обращает к нему обеспокоенный взгляд. — Что и кто сказал, Денни?
— Так холодно. — Его взгляд мутнеет. — Не убивай его, Гермиона. Обещай…
— Денни, — она пытается достать галлеон. — Денни, не закрывай глаза. Сейчас я помогу тебе. Я…
Она чувствует его тёплую ладонь у своей щеки. Он пытается что-то сказать, а Гермиона всё ищет монету в карманах мантии.
— Погоди, я…
И когда она наконец сжимает металл, голова Денниса безвольно падает на её плечо. Рукав мантии намокает, льнёт к руке.
Она пытается нащупать дыхание и не находит. Ищет пальцами пульс на шее — тихо. Тело Денни такое же тяжёлое, как у Милисенты. Его кожа ледяная. Этот холод пробирается под одежду и остаётся там, впитывается в эпителий.
На какое-то время она замирает с ним в такой позе: его голова упирается в её плечо, а её колени — в дерево. Гермиона пытается сморгнуть слёзы, но те бесконтрольно заливают лицо.
Проходит минута.
Вторая. Третья.
Где-то рядом раздаётся то ли смех, то крик.
Денни молчит, а портрет с гобелена смеётся.
Не плачь, слабачка.
Мерлин, не плачь. Не слушай. Отвернись от неё.
Гермиона обхватывает голову Денни, зарывается в мягкие волосы пальцами и увлекает к себе на колени, начинает раскачиваться.
Теперь гобелен за её спиной. Ей кажется, по стене сползает въедливый женский голос, а потом за секунду настигает её. Когда он проникает внутрь груди, кто-то рычит ей на ухо.
Глубоко.
Включается свет, и голос тут же засыпает.
Моргает лампа.
Свет. Мрак. Свет. Мрак.
Гермиона укачивает Денни.
Почему из всех только она дошла до конца этой лестницы? А остальные так и стоят у подножья и глядят на них с Денни во все глаза, как тупые зомби из телевизора.
Никто не движется. Все чего-то ждут. Возможно, когда она закричит или сорвётся, но Гермиона лишь сильнее сжимает Денниса и смотрит на ступени, скользящие вниз бесформенной волной.
Когда Тонкс делает шаг на первую ступень, Гермиона вскидывает палочку и оскаливается:
— Не подходи к нам.
Нимфадора замирает, и её лицо выражает то ли сочувствие, то ли растерянность. Скулы выдвигаются, а брови взлетают вверх. Ужасно, что она выглядит виноватой. Она виновата. Да, она виновата во всём.
— Гермиона…
— Не подходи, — голос Гермионы срывается от слёз, подступающих к горлу. — Он умирал наверху, пока ты… Пока вы все… Твоя дрянная газета… Я… — Она переводит взгляд вниз на колени: — Не уходи, Денни. Пожалуйста, останься со мной.
Она легко проводит по щеке Денниса, и его голова безвольно свешивается с её рук.
— Я не отдам им тебя, — Гермиона прижимается лбом к его груди. — Не отдам… Не подходи… Не подходи… Не забирай его.
На следующее утро в отчёте неровным почерком Гермиона напишет фразу:
«Д. К. умер 30 января 1998 года от действия заклятия «Узла». В день, когда эти чары были официально запрещены вражеским Министерством Магии.»