Акт II. Лестница Иакова. Часть 8..
⚔️═══════⚔️═══════⚔️ {:f}
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 19:10
Изадора. Изадора. Изадора.
Сегодня её зовут Изадора.
Имя как саднящая ранка во рту: оно вяжет, когда Гермиона пытается произнести его. Её не покидает ощущение, что кожа у висков натянута тонкими нитями.
Изадора — полукровка, ребёнок магловской художницы и изобретателя первых меняющих цвет пигментов, из-за которых Лаванда и Парвати сходят с ума, а мантии Пожирателей на поле боя меняют цвет под окружающую среду. Как могла бы противостоять ей дочь стоматологов? Никак. У Ордена не было ресурсов для запуска производства нечто подобного в масштабах страны.
Живот всё ещё скручивает от холода после превращения — ощущение не уходит до сих пор. На предплечье непривычно гладкая нежная кожа: снова и снова Гермиона проводит по ней пальцами.
Строго-настрого запрещалось превращаться в мёртвых людей. Эта фраза была выделена жирными цветными чернилами в правилах, но учебники часто умалчивали о деталях: волосы разлагались медленнее. Со смерти Изабеллы прошло не более недели, и поэтому Гермиона могла ими воспользоваться.
Настоящая Изадора вошла бы в этот зал и сразу заняла своё место; без труда она бы узнала, с кем стоит перекинуться парой фраз, чтобы тебя запомнили. Она бы не выделялась среди созданий новой эпохи, чьи рты на закрывались на втором ярусе под расслаивающимся белым светом.
Единственное, что их роднило — интерес к артефактам. Для подготовки к этой миссии Гермиона потратила часы на зубрёжку названий всех товаров в лавке «Сумрак и сталь», вход в которую можно было получить только по личному приглашению. Клинки, булавы, кистени, дротики, цепи — лишь груда металла, пока на них не появляются руны. Если бы не нападение, протеже Малфоев могла бы сколотить грязное кровавое состояние.
Судя по колдографии в прессе, Изадора любила такие вечера. Эти дорогие платья, за стоимость которых можно купить квартиру на окраине Лондона. Этот тошнотворный угодливый лепет, заменяющий обычную речь. Интересно, скольких отпрысков из священных семейств она успела затащить к себе в постель?
Гермиона сжимает зубы.
Изадора мертва: её убил член Ордена Феникса.
Один — один, ублюдки.
Её тело никогда не найдут.
Как и тела Фреда и Джорджа.
Не думай. Не думай. Не думай.
— Амбридж задерживается, — Кормак кашляет в кулак. — Возможно, придётся действовать по запасному плану.
— Тебе нужно алиби, — выдыхает Гермиона, скомкав ткань рубашки на его предплечье. — Нужно, чтобы тебя видели. Необходимо достаточное количество воспоминаний для подмены.
Она считает выходы; около каждого стоят фигуры в масках. Из преимуществ — за витражными окнами тянется длинный балкон. Обычно, при наложении защитных чар и куполов всегда забывают про подобные пространства, и это становится главной уязвимостью.
— Малфои?
— Пока не уверена.
Слишком много семей для выбора, но Люциус и Нарцисса её бы точно запомнили. Но это и несло за собой некоторые риски: Гермиона не знала, как Изадора держалась с ними. Любой конкретный вопрос про совместный бизнес, и она бы выдала себя.
Трансфигурированный в медальон галлеон накаляется, и её пальцы обжигает.
Гермиона не убирает руку, но склоняется к Кормаку и шепчет ему на ухо:
— Кэти подала сигнал, что двери на вход закрыты.
— Драккл, — Кормак поднимает верхнюю губу. — И где только носит кошатницу?
— Давай подождём ещё чуть-чуть.
Ярусы превращают зал в театр: на верхнем уровне стайки молодёжи веселятся и чокаются хрустальными бокалами. Алекто Кэрроу подбрасывает виноградину, ловит ту ртом, а у её брата в руках взрывается карта, и он раздражённо выдирает у эльфа следующую.
Липкий низкий смех.
Гермиона слышит, как справа возмущаются тому, сколько было выдано отгулов невыразимцам после нарушения статута секретности, улавливает негромкие реплики вполголоса и стук карт по зелёному сукну. Еле-еле она заставляет себя остановиться и не взорвать бомбардой парочку из отдела правопорядка: они обсуждают депортацию маглорождённых так, будто это хозяйственная проблема, а не преступление.
— Надо решить, — шепчет Кормак. — Ну? К кому?
Она медлит.
— Что такое?
— Хм.
Её взгляд скользит по рядам: за вторым столиком в первом ряду Нарцисса и Люциус разговаривают с мужчиной, похожим на Олливандера. Рука Рабастана Лестрейнджа лежит на его плече, как портупея. Длинные усы незнакомца подрагивают, когда Люциус указывает ему небрежным жестом на стол. Старший Кэрроу опускает газету, и Гермиона вздрагивает, на миг сталкиваясь с его крошечными маслянистыми глазками.
Спокойно.
— Всё-таки к Малфоям.
Она удерживает Кормака за локоть, когда тот пытается сделать шаг вперёд.
— Почему за столом Малфоев Кэрроу и Лестрейнджи? Я думала, там будет кто-то поважнее парочки бывших заключённых, которых умыли и вывели в свет.
— Люциус и Нарцисса — удобный буфер для старой аристократии. — Кормак берёт её под руку. — Всё ещё сохраняют лицо. Многие доверяют им на слово. Но вот Лестрейнджи…
— Разве они не растеряли всё своё состояние после Азкабана?
— Что ты… Фамилия старая, спору нет, но они быстро научились играть по новым правилам, — Кормак раздраженно вздыхает. — Рудольфус за бесценок скупает всё, что развалилось или плохо лежит. Давит угрозами, конечно, — это в его стиле. Визенгамот слишком боится Тёмного, чтобы встать на его пути, даже если Нотты будут скулить в суде. А Рабастан к тому же прибрал к рукам кристаллы; Селвинов с их производствами просто вышвырнули на помойку.
— А Кэрроу?
— Эти… пали в такую грязь, что даже Пожиратели от них нос воротят. Папаша Алекто и Амикуса крутится вокруг браконьеров. Варит дрянь, торгует дрянью. Да ещё постоянно пытается размыть запреты насчет магических существ.
— Например?
— Скоро кровь единорогов будут продавать в Косом переулке, почти рядом с «Флориш и Блоттс»
Гермиона сглатывает ком в горле.
— Но разве заводчики…
— Лобби браконьеров и раньше было сильным, но сейчас они даже не скрываются.
— Неудивительно. Он видит в людях самое плохое, вцепляется в это и… — она поджимает губы. — Но разве такое положение устойчиво?
— Люциус как раз и нужен именно для этого. Старые семьи не особо рыпаются, когда должны ему галеоны. Малфои держат их в узде. Каждая отнятый бизнес — ещё один повод заткнуть очередного старика.
Слабости. У каждого есть свои. Даже у таких, как Воландеморт.
— Неужели его стараний достаточно? — раздражённо произносит Гермиона. — Немыслимо.
— Отец говорит, что не будь у него чести, он бы тоже воспользовался моментом, как Малфой. На наших глазах строится новая элита. Старым фамилиям это не нравится, но рано или поздно у них всё равно отберут все привилегии.
— Как скоро? — морщится Гермиона.
— До полугода.
— И как же…
— Нам надо идти, забыла? — произносит Кормак обеспокоенно. — Иначе упустим момент.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 19:30
— Вы мне предлагаете просто снять с производства все книги? — багровеет человек, и его усы вяло опадают. — Вы представляете, какие это убытки?
— Мортейн, я лишь прошу вас подчиняться закону. По указу, изданному в сентябре, на прилавках не должно быть авторов, не состоящих в нашем профсоюзе, — Люциус чуть задирает подбородок, но так и не удостаивает взглядом мужчину. — Вы являетесь ведущим издателем книг. Господин готов обеспечить вам и популярных авторов, и продажи. Я думал, что не должен объяснять подобное вслух.
— Но… — жалко лепечет мужчина, — это же полностью разрушит индустрию, Люциус…
— Просто делайте свою работу, Мортейн.
Гермиона сталкивается с холодным взглядом Нарциссы до того, как они подходят; от этого неприятно щекочет в животе. Люциус и Лестрейндж продолжают вести разговор, будто они с Кормаком — призраки, прошедшие через весь зал незамеченными.
— Мисс Милье, мне сказали, что вы задержались в командировке… — натянутая улыбка растягивает губы, и Нарцисса изящно поднимается со своего места. В следующую секунду на предплечье Гермионы ложится рука с огромным рубиновым перстнем; волосы на затылке встают дыбом. — Я так рада видеть вас.
— И я… — Гермиона вцепляется в запястье Кормака. а тот слегка толкает её плечом, чтобы успокоить. — Добрый вечер… Нарцисса.
— Вы свободны, Мортейн, — отрезает старший Малфой, стряхнув с плеча несуществующую пылинку. — Либо завтра я увижу приличные полки в книжных магазинах, либо… — он морщится. — Думаю, мне не стоит напоминать, что случилось с владельцем «Флориш и Блоттс».
— Она была хорошим человеком, а вы… — Мортейна душит кашель. — Кэтрин лишь пыталась помочь пострадавшим после взрыва в Эдинбурге.
— Пострадавшим маглам, вы имеете в виду?
— Двадцать лет! — мужчина мигает. — Двадцать лет Азкабана! Ей всего девятнадцать.
Во взгляде Люциуса, за весь разговор впервые обращённом к собеседнику, сквозит презрение.
— К слову, а где Арнольд? — тянет Малфой слова, и в его тоне Гермиона узнаёт знакомые интонации. — Его призвали на ритуал в Мэнор, но он так и не явился в назначенное время.
— Он во Франции на лечении.
— Как любопытно. Границы закрыты, а ваш сын всё же нашёл способ уехать.
Гнев смывается с лица мужчины, его плечи оседают. Хватка Лестрейнджа усиливается: большой палец вдавливается в лопатку мужчины.
— Его девушка — ирландка, не так ли? — скучающе говорит Малфой. — Но мы так и не нашли данных о происхождении её родителей.
На секунду Гермионе хочется выхватить бокал, разбить его о голову Люциуса, а потом собрать осколки и впечатать их в его тонкую светлую кожу.
— На что это вы намекаете, мистер Малфой?
Спокойствие.
— Я лишь говорю то, что мне известно, — холодно усмехается он.
Женская рука мягко ложится на его плечо, и этот маленький невинный жест заставляет Люциуса повернуть голову в сторону жены и обратить на неё внимание, которым не удостаивал доселе никого за столом. От такой перемены Гермиону передёргивает: коварство и жестокость со стороны Люциуса Малфоя воспринимаются легче, чем неожиданная нежность к жене.
— Люци… — тихо произносит Нарцисса. — Думаю, что мы все уже утомились от подобных разговоров.
Взгляд Люциуса медленно скользит по лицу женщины; излом его губ разглаживается, из голоса исчезает издёвка.
— Разве?
Глаза Малфоя светятся лукавством. Нарцисса поправляет гребень в причёске, и Люциус смотрит на неё так, будто в этом зале больше никого нет. Драккл, Гермиона бы никогда не подумала, что этот ужасный человек способен на такую теплоту.
— Думаю, это можно обсудить у нас за бранчем в будни.
— Ты как всегда права, любимая, — мягко говорит Люцис, прежде чем жёстко отрезать. — Вы всё ещё здесь, Мортейн?
Мужчина, ставший лимонным-жёлтым от страха, быстро поднимается со своего места и грубо отталкивает руку Лестрейнджа. Рабастан брезгливо трясёт ладонью, прежде чем взять бокал вина и произнести:
— Раз мы закончили, пойду проведаю главу Визенгамота, пока он ещё не накидался огневиски, — кривится он. — Заодно вытрясу что-нибудь новенькое о налоговой реформе.
Соберись. Будь уверенной.
— Как идёт производство обсидиановых кинжалов, мисс Милье? — Люциус стучит тростью по плитке, прищуривается и наконец смотрит на неё. — Вы уже изготовили прототип?
— Прототип? — Гермиона кивает так, будто знает, о чём идёт речь. — Да, конечно, он уже готов.
— Почему сразу не написали нам?
— Это я похитил её на несколько недель, мистер Малфой, — невозмутимо встревает Кормак. — Гоблины отказались работать во вторую смену на вулканических разработках, и нам пришлось надавить на них через трудовую инспекцию.
— Изадора ничего не упоминала о проблемах в новых месторождениях риолитовой лавы, — озадаченно говорит Нарцисса. — Вам удалось уладить проблему?
— Новости дошли до нас только недавно, — Гермиона пытается держать осанку. — Алекс помог мне сориентироваться.
— Тогда Драко рад будет забрать протип у вас, — тянет Люциус, привлекая Нарциссу на колени. — Рабастан, что скажешь о деле мисс Милье? Можем вложиться, чтобы расширить производство?
Лестрейндж переводит на неё поблёкший водянистый взгляд, но не опускает газету. Гермиона чувствует себя, будто погружается в кленовый сироп. Мерлин, она ненавидит, что чужое тело привлекает к себе столько внимания.
— Алекс, я… — она делает вид, что смутилась, и влажными ладонями проводит по платью. — Кажется, я забыла палочку в главном Атриуме.
— Как же так, Изадора? — качает головой Люциус. — Знаете ли, как опасно в нынешнее время остаться без удостоверения личности?
Они ничего не подозревают. Они не знают, кто ты.
В голове мелькает зелёное пламя: на входе в зал у каждого проверили палочки, но, видимо, не у Малфоев. Да, конечно, что было ещё ожидать, — они были гребанным исключением.
— Ты пугаешь её, Люци, — вдруг произносит Нарцисса, прежде чем взять бокал из его руки. — Тинки покажет Алексу, как выйти, а я хотела бы, чтобы Изадора отправилась отдыхать в менее скучную обстановку.
— Твоя правда, любимая, — Люциус ловит её руку и целует костяшки пальцев. — Наверху празднует молодёжь. Думаю, что вам двоим будет интересно присоединиться к ним, пока мы будем выслушивать программу партии от Долорес на следующий год.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 19:50
В этом зале Гермиону не покидает ощущение, что у неё вырвали язык. Она старается не привлекать внимание, замерев у перил. Сзади слышится писк: Алекто снова и снова бьёт своего эльфа Круцио.
У неё в горле першит. Ей нельзя оборачиваться. Ей нельзя ничего говорить. Остаётся молча глотать слёзы и представлять, как она швыряет в ту проклятие. В голове всё так легко и просто, но пока ей удаётся только шмыгать носом, сжимать челюсти и наслаждаться собственным бессилием.
Где же, драккл его дери, Кормак? Сколько можно копаться?
Кэти не подаёт сигнал, а значит он всё ещё не вышел с нижних этажей.
А она заперта здесь наедине с людьми, которые не кажутся монстрами. Посмотри, Гермиона, обычный приём: напитки и закуски, светские беседы и политические интриги.
Пока Орден медлит, Пожиратели отнимают у них страну. Они успевают обрасти комитетами и законами, собрать вокруг себя богачей и жуликов. Она, Гарри и Рон замолчали раньше, чем успели заговорить. А может, у неё никогда и не было шанса быть услышанной. Зря Гермиона верила, что волшебники устроены иначе: все прогрессивные идеи посыпались, стоило страху стать выгодным. Её ровесники разговаривали на кухне так, будто весь мир можно было исправить словами, а Гермиона же поднимала бокал рядом с теми, кто строил пыточные камеры.
Люди в этом зале похожи на пресмыкающихся амфибий. По винтовой лестнице к столикам спускаются члены партии в фиолетовых обвисших мантиях. Наверняка каждый готовит своё подношение для алтаря власти: трёхзначная взятка, ценный компромат или компромисс.
Компромисс — сохранить должность и игнорировать, что твоего маглорождённого коллегу уволили.
Из-за поднявшейся волны гнева ей трудно сосредоточиться на чём-то одном.
Позади них между колоннами прячутся министерские клерки. Эти пытаются делать вид, что чем-то отличаются от тяжёлых драпированных штор.
Придурки.
Тут не было ни одного человека, за которого Гермиона бы хотела заступиться. Её ровесники, стайками резвящиеся в тёмных углах ложь, почему-то думали, что никто не заставит их расплачиваться.
Будто алкоголь, припрятанный в двух рядах бочек, затуманил разум настолько, что они разучились видеть очевидное.
На столе справа, рядом с устрицами, появляется новый ряд итонской путаницы[1]Итонская мешанина, Итонский беспорядок или Итонская путаница(англ. Eton mess) — десерт английской кухни. Представляет собой смесь из ягод (чаще всего клубники), безе и взбитых сливок. Получил своё название в честь, возможно, самой известной английской частной школы — Итонского колледжа., и Гермиона морщит нос. Этот десерт эльфы часто подавали отдельно на стол Слизерина, будто те имели право на особое отношение. И вдруг она замечает на краешке стола серебряную зажигалку с выгравированной змеёй.
Чья она? Волшебники пользуются палочкой и чаще курят сигары.
— Проклятое мелкое отродье! — верещит кто-то за спиной. — Хотя бы видишь, куда ты бросаешь карты?
Скосив взгляд, она видит, что Алекто прикладывает ладони к левому глазу: у той нет правой брови. Ха. Наконец-то.
Она делает вид, что отпивает из бокала, когда разъярённый Амикус Кэрроу проносится мимо.
Внизу у стойки с шампанским появляется испуганный эльф. Из виска существа стекает струйка крови, и он выкидывает карты в лицо Амикуса, когда тот пытается схватить его. Тузы взрываются на уровне колен Кэрроу, но ни одна карта так и не достигают цели.
Она вспоминает, как он брызжал слюной. Как кричал Симус. Как Гермиона дрожала от авад, которые попадали в диван, за которым она пряталась. Это было несколько дней назад, а Гермиона всё равно помнит все детали: от цвета обвики дивана до броши-черепа, которую она отрезала с манжета мантии своим заклинанием.
Быстрый взмах палочкой, и шнурки Амикуса выскакивают из ботинок и спутываются вокруг щиколоток.
Резкий оборот — её колотит от возбуждения.
Мерлин, что она наделала? Надо было сидеть тихо. А если заметят? Нет, всё нормально. Всё будет нормально. Эльф должен был успеть сбежать. Всё свалят на него.
Остаётся надеяться, что Кэрроу всё-таки разбил себе голову.
Раскатистый хохот разносится по залу. Кажется, никто не обратил внимания на её выходку.
Надо ощутить тепло. Прямо сейчас.
Она обнаруживает в руке зажигалку, хотя не помнит, как взяла её. Стой… Может, забыла? Щелчок. Пальцы тянутся к пламени. Огонь сбивается вправо, но Гермиона не пытается поймать его, лишь улавливает приятное жжение, и это помогает унять колотящееся сердце. Дыхание выравнивается.
— Я не думал, что тебе нравится калечить себя, — тянет елейный голос. — Я искал тебя весь вечер.
Только не это.
Резкий выдох, и она отдёргивает руку и поспешно прячет её за спину. Пальцы стискивают палочку, и Гермиона зажмуривается.
— Изадора? — голос твердеет. — Зачем ты спрятала её? Хочешь забрать?
Мерлин, а она всё-таки зря надеялась, что Изадора проявила благоразумие и не спала с чистокровным слизняком?
Так, что делать… Что делать? Веди себя нормально.
— Мал… — она осекается. — Ты о чём?
— Зажигалку отдашь? — он рукой зачёсывает волосы назад, переступая с ногу на ногу. — Ты сама мне её подарила.
— А, — Гермиона морщится. — Да, конечно, держи.
— Где ты была? — прикосновение пальцев обжигает ладонь, когда Малфой забирает предмет и прячет его в карман к сигаретам.
— Работала.
— Что ж, я тоже много работал. Меня повысили.
— Повысили? — Гермиона старается смотреть куда угодно, но не прямо на него.
— Я стал координатором производства ядов. Правда… — его кулак сжимается, будто он пытается сдержать дрожь, — его не устроили слишком медленные результаты.
Вот оно как.
Чужие пальцы касаются плеча раньше, чем Гермиона успевает подумать. Подушечкам он подцепляет лямку платья, задерживается на секунду дольше, чем нужно, а потом своим дыханием опаляет ухо.
— Ты прекрасно выглядишь сегодня, — голос Малфоя садится.
Ей трудно дышать. Костяшками пальцев он водит по её спине, и у Гермионы трясутся руки.
— Ты что, дрожишь? — в голосе появляется нотка обеспокоенности, и он делает круг кистью.
— Нет, — врёт Гермиона.
На плечи ложится его пиджак, и в нос ударяет новый запах: горькие сигареты, свежесть дорогой ткани и что-то ещё. Малфой оглаживает её бока под тканью. Все внутренности холодеют, и у неё вырывается короткий, нервный смешок.
— Я уже успел представить, как вечером сниму с тебя это платье, — тихо говорит он ей. — Я забронировал нам лучший номер.
Она вновь не сдерживается, и ехидный, сухой звук срывается с губ. Драккл.
— Что смешного? — в его голосе звучит отголосок обиды, и у Гермионы скручивает живот.
— Ничего. Я… я просто кое-что вспомнила.
Он ведёт себя так, будто Изадора точно пойдёт с ним. Напыщенный индюк.
Разумеется, он снял лучший номер. Будто стоит заплатить, и любая женщина сможет забыть о том, с кем спит.
Непроизвольно она отступает на шаг назад и ещё раз поправляет лямку, желая сбросить пиджак, но останавливает себя, и ткань съезжает до предплечий. В глазах Малфоя проскальзывает недоумение. Его рука зависает в воздухе, а потом он быстро опускает её. Сжимает и разжимает пальцы: язык змеи виднеется из черепа, и Гермиона концентрируется на чернилах, обрисывающихся выпуклые вены. Снова и снова эти проклятые линии притягивают её взгляд.
Коснуться… Мерлин, о чём ты думаешь.
Щёки жжёт, и Гермиона зажмуривается.
— Ты вернулась неделю назад, — натянуто говорит он. — Я, по крайней мере, рассчитывал узнать об этом лично, а не от отца. Мы договаривались, а ты просто взяла и перестала мне писать.
Оказывается, Драко Малфой умеет разговаривать на обычном вежливом языке? Удивительно.
— Ясно, — ноготь врезается в кутикулу. — Слушай, я…
Люди расступаются от идущего впереди мага в шляпе: лица не разглядеть, но фигура смутно-знакомая — ссохшаяся, среднего роста. Вслед за ним в толпу входит охранник, и…
Это кто?.. Это Кэти?! Чёрт. Неужели убийца тут? Мерлин, пусть обойдётся.
Немигающим взглядом Кэти смотрит на толпу, снова и снова вкладывает палочку в руку. Так бывает, когда она прикидывает, каким заклинанием ударить, и готовится к нападению.
— Ты весь вечер собираешься делать вид, что меня здесь нет? — спрашивает Малфой со знакомой ядовитой интонацией. — Изадора, посмотри на меня.
Резко, без запинки, Гермиона вскидывает на Малфоя взгляд: его щёки порозовели, а волосы от влажности чуть распушились — так нелепо. Сейчас он больше всего похож на того мальчишку, которому она раскрошила нос на третьем курсе. Правда, у этой версии нет привычной бравады и высокомерия. От растерянности в его взгляде только хуже, но Гермионе нельзя раскисать.
Ненавидь его. Ты должна ненавидеть его.
— Ты… Ты хотела назвать меня по фамилии? — прищуривается Малфой, облизывая пересохшие губы. От его взгляда кожу колет иглами холода. — Ты никогда не делала этого.
— Мне надо идти, — выплёвывает Гермиона. — Это всё было ошибкой.
— Что…
— Несколько ночей посредственного секса не делают тебя особенным, Малфой. Смирись.
Она сбегает на лестницу, не дождавшись его ответа, и не позволяет себе обернуться. Сердце колотится в висках, пальцы немеют, а горло сжимается.
Найти Кэти. Сейчас же. И никогда больше не возвращаться к Малфою: ни мыслях, ни в словах, ни в действиях.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 20:10
Никто не следует за парочкой на балкон. Видимо, беглецы, за которыми гонятся охранники на приёмах нового мира — обычное дело. Она запирает за собой дверь, наложив чары на замок. Надо разобраться как-можно скорее…
Чёрт возьми, это было ошибкой — брать Кэти сюда. Нельзя было думать, что всё обойдётся. Боже, она же не сможет оттащить её. Кэти — двухметровый амбал-оборотень, а Гермиона вынуждена притворяться своей среди мерзких подхалимов. У неё нет даже собственной палочки.
Всё вокруг брезжит молочной мглой. Заледеневшие полосы плитки сверкают. Столики покрывает белёсый налёт, а впереди, в десяти метрах, за хлопьями снега два силуэта мечутся от стены к стене. Её грудь жжёт от холода, и Гермиона чуть было не теряет равновесие.
К дракклам эти каблуки.
Вмиг она сбрасывает с себя туфли и ступает босиком на плитку. Ступни прожигает ледяной камень, но Гермиона сжимает зубы и бежит вперёд, игнорируя боль. Подол платья трещит по шву.
В десяти шагах от неё пролетает зелёная вспышка, но не попадает в цель: мужчина успевает увернуться влево. Болотные отблески заклинания тонут в сумерках.
— Кэти? — грудным шёпотом произносит она, срываясь на бег. — Кэти, Мерлин твою, а как же Кормак? Ты хотя бы подумала…
Она оборачивается на дверь. Все ещё — никого, но это ненадолго.
— Кэти! — зло окликает её Гермиона, ускоряясь. — Кэти, мать твою, оставь его в покое!
Волшебник успевает обезоружить Кэти, и её палочка вылетает и бьётся об стену, но это не мешает той увернуться от несколько чар и рывком, с животным рёвом, броситься на него. Остаётся каких-то десять шагов, но когда Гермиона добегает, Кэти уже берёт преимущество в драке, выбив древко из пальцев мужчины. Она выбрасывает палочку за перила.
— Убью тебя, — задыхается Кэти, схватив мага за лацканы и толкая на парапет. — Убью тебя. Я сейчас убью тебя. Ёбанный пёс, я сброшу тебя отсюда, слышишь меня?
В горле щёлкает: Гермиона пытается проглотить влажный ком, застрявший в гортани. Ей надо что-то делать. Немедленно. Сконцентрироваться.
Глубокий вдох.
Когда незнакомец запрокидывает голову, она видит до тошноты знакомое лицо со шрамом. Кэти сдавливает его шею пальцами. Рот человека раскрывается, из орбит выпучиваются глаза.
Чёрт.
Пылающие стены. Горло сдавливает, будто Гермиона задыхается. Она может поклясться, что чувствует гарь на языке.
И ей хочется позволить Кэти сбросить его с перил. На одно страшное мгновение Гермиона почти видит это: она держит Кэти за руку и смотрит, как его тело летит вниз.
Нет.
Гермиона трясёт головой, сжимает губы и действует по наитию.
Собрав всю оставшуюся концентрацию в кулак, она направляет на Кэти палочку, и грузное мужское тело отбрасывает в каменную стену. Мужчина из Эдинбурга скатывается на пол, давясь сгустками крови. Лёгким движением древка Гермиона оглушает его. Теперь у них есть около десять минут, пока чары не спадут. Он остаётся лежать в нелепой позе: щека прижата к плите, дёсны кровят, а из уголка рта тянется розовая ниточка слюны.
— Зачем ты это сделала?! — огрызается Кэти, поднявшись и оскалив зубы. — Это он, Гермиона! Разве не видишь? Это он, гребанный мудак, который убил моих родителей! У него эти ёбанные часы! Ты сказала мне… — она задыхается. — Ты… ты обещала! Обещала!
— Тебе нельзя здесь быть, — Гермиона подходит к Кэти и судорожно стискивает её руки, такие непривычно большие и неуклюжие. — Тебе нельзя быть здесь.
— Но…
— Я разберусь с ним, — выдыхает Гермиона облако пара, а потом произносит внятным и уверенным голосом: — Слышишь меня? Я всё сделаю.
— Разберёшься? — голос Кэти дрожит. — Нет, ты врёшь.
— Я разберусь, — Гермиона повторяет с нажимом. — Иди обратно. Жди Кормака.
— Ты не сделаешь того, что я хочу, — всхлипывает она. — Не сделаешь. Ты даже Империо наложить не можешь.
— Если ты не уйдёшь, всё провалится, Кэти. Мы умрём. Твое отсутствие и так, наверное, уже заметили.
— Но…
— А Кормак? Что будет с Кормаком?
В глаза Кэти стоят слёзы, но за их поволокой Гермиона успевает разглядеть страх. Она смотрит на Гермиону, а потом на мужчину. Шляпу приподнимает ветер, и она слетает с его головы.
— Я смогу, — шепчет Гермиона, берёт её лицо в ладони и поворачивает к себе. — Обещаю. Больше он никого не тронет.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 20:20
Эти десять минут — страшные и омерзительные. Её тошнит, колотит, швыряет из жара в холод. Враг или друг? Враг или друг? Враг или друг? Убийца? Трясущейся рукой Гермиона сжимает палочку. Неужели она.?
Нет? Или же..?
Это всего одного заклинание. Два простых слова.
Надо произнести быстро. Надо почувствовать.
Вспоминай, Гермиона.
Она смотрит на чужие руки, и перед глазами всплывают картинки сожжённого Эдинбурга: потрескавшаяся от ожогов кожа, налитые кровью глаза, обугленные камни.
Нет, они всё-таки не случайно здесь встретились. Она здесь — не на поле боя, не оглушает сверху с удачной позиции. Здесь нельзя рассчитывать на удачу, как на дуэли. Нельзя соврать себе, что твоё заклинание попало туда, куда ты не целился.
Гермиона сама решает, какими чарами воспользуется, и сама должна выбрать место, куда наведёт палочку.
Слышится, как мужчина харкает кровью. Как стонет, когда поднимается.
Она должна, в конце концов, убить его. Она дала обещание.
Вцепившись в палочку, Гермиона заставила себя обернутся и видит скрюченного на четвереньках человека, превратившегося в старика. Она пытается восстановить в голове всё, что видела на снимках Денниса и своими глазами: развороченные животы, высеченные руны на лбу, надувшаяся жёлтая кожа.
И вот в ней уже бурлит ненависть, да так, что палочка чуть было не выскакивает из пальцев.
— Эдинбург? — гаркает она.
Недоумённое выражение застывает в глазах волшебника. Он поправляет часы, достаёт платок из кармана пиджака и медленно вытирает кровь из уголков губ.
Мерзкий тип.
— Кто вы такая, мисс?
— Собор! — отрезает Гермиона.
В его глазах появляется намёк на осознание.
— Сколько вам заплатили? — Гермиона переступает с ноги на ногу, напрягает мышцы рук и резко выдыхает.
Его лицо омрачается. Кончиком палочки Гермиона целится в область сердца. Та качается из стороны в сторону: если попасть в левую часть грудины, можно будет пробить лёгкое.
Я смогу. Сейчас или никогда. Пока он безоружный.
— Вы хоть понимаете, что натворили?
— Я лишь хотел, чтобы меня оставили в покое. Я подписываю бумаги, а не выбираю цели.
— Ваш покой стоил нам десятки жизней…
В лёгкие с трудом проходит воздух. Медальон на груди накаляется, и она хватает его и сжимает. Маг медленно опускается на землю, не сводя с неё глаз. Сверху он напоминает ей больного дядю Тома: тот умер от рака, когда Гермионе было лет пять. У него был такой же испуганный взгляд, когда они в последний раз навещали его.
— Стоять! — шипит Гермиона, вскинув палочку выше и наведя край на голову.
— Я всего лишь хочу поднять шляпу.
— Метка, — она сглатывает. — Она у вас есть?
— У вас рука дрожит.
— Заткнись! — огрызается Гермиона. — Отвечай на вопрос.
— Нет.
— Что вы делали в Эдинбурге?
— До войны я работал в Министерстве магии. — пальцами он подцепляет головной убор. — Был координатором промышленных объектов. Нам приказали заложить ампулы с кровью мантикоры под цели. Я только поставил подпись на указ и проследил, чтобы вы его исполнили.
— Лучше бы вы гнили в Азкабане, — Гермиона всхлипывает. — Вы грёбанный кусок дерьма. Вы сдались. Вы ничтожный трус.
— Убьёшь меня? — задумчиво спрашивает мужчина, чуть наклонив голову.
Что-то волной поднимается в ней: тёплое, как голос матери, и непримиримое, как слова Тонкс тем вечером. Зыбкость накрывает с головой, и она совсем не чувствует своих ног.
— Я… — она пытается заставить себя произнести слова, но язык опухает. — Ава… Авада… — рука падает сама собой. — Драккл!
Частыми вздохами Гермиона впитывает в себя мучительное чувство облегчения. Из глаз брызжут слёзы, и она утирает их ладонью. Не так она представляла себя, когда лежала в кровати и ненавидела каждого в форме убийц.
Ей нельзя показывать слабость. Особенно перед врагом. Так учил Грюм.
— Я так и думал.
Чёрт.
— Уходите, — выдавливает она, отводя взгляд. — Если ещё раз встречу, вы так просто не отделаетесь.
Человек исчезает в воздухе, и её грудь разрывает от скрипящего ощущения поражения. Маг сбегает, а Гермиона остаётся один на один с бесполезной палочкой.
Она не смогла.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 20:30
Амбридж всё говорит и говорит, а Гермиона не может понять, куда именно ей двигаться. Нужен какой-то знак. По плану Кормак должен забрать её сразу же, как только цель миссии будет выполнена. Раз Амбридж здесь, значит ему удалось не столкнуться с ней.
«…Как приятно видеть столько просветлённых и достойных лиц в этот тёмный невежественный час. Сегодня мы вместе отпразднуем возможность измениться… Нам дан шанс вернуть волшебникам право защищать себя от этого жестокого грязного мира…»
Идти вперёд. Не оглядываться. Не смотреть никому в глаза.
Если она проберётся слева под навесом, по маршруту слуг, то привлечет к себе меньше внимания.
«…В последнее десять лет так много обсуждений было посвящено правам каждого существа, но только не настоящих волшебников. Под видом гуманности и законности в наше общество проникли те, кто не имел к этим понятиям никакого отношения. Каждый твердил, что мы должны уважать любое отродье, родившееся с искрой магии, но теперь подобное отношение стало непозволительной роскошью…»
Голову раздирает от боли, мимо проносящиеся скалезубые улыбки и драгоценные броши на мантиях раздражают зрение. Ей хочется сбросить с себя пиджак, сорвать одежду, лишь бы избавиться от пронизывающего зуда.
«…Какой же вздор считать, будто среда и семья не имеют никакого значения. Что мы, воспитанные в благодарности к своему роду и традициям, могли бы причинить вред нашим маглорожденным друзьям. Напротив, именно сострадание и здравый смысл подсказывают нам необходимость разумных ограничений…»
Суставы ломит; дыхание сбивается. Она чувствует влажность над губой и кончиком языка слизывает солёные капли. Дверь в атриум приоткрывается, и оттуда выглядывает человек, половина лица которого похожа на Кормака, а другая раздута и скатывается валиками у подбородка.
Чёрт. Надо спешить.
«… учёт, безопасность и чистота. Мы попытаемся вернуть этот мир из хаоса, в который он был ввергнут неверными, ради общего блага…»
Пока все смотрят на трибуну, она рывками продвигается вдоль края зала. Остаётся только проскользнуть мимо глубоких полукруглых ниш, высеченных в полу. Лишь одна из них задёрнута шторами: видимо, там коротает вечер кто-то достаточно важный, чтобы не слушать ту популистскую дрянь, которую Амбридж льёт в уши всем присутствующим уже двадцать минут.
Гермиона медленно движется вдоль углублений. Ещё чуть-чуть, и Кормак увидит её…
Скрипят кольца на карнизе сбоку. Краем глаза она улавливает движение, но уже не успевает ускориться.
Кто-то хватает её за руку и тянет вниз, в нишу. Подол платья запутывается вокруг щиколотки. Боль простреливает до плеча, и Гермиона закусывает губу, чтобы не взвыть. Резко крутанувшись, она видит перед собой знакомые ясные глаза. Пальцы Малфоя сомкнуты вокруг запястья, а сам он тяжёло дышит.
Изо всех силы Гермиона пытается вырваться.
— Хватит, Изадора, — выдыхает он. — Тебе будет больно.
В отместку она снова дёргает кистью, но Малфой лишь едва усмехается и заламывает её ещё сильнее. Свободной рукой он лениво перекатывает зажигалку между пальцев.
— Убери руки, — шипит Гермиона. — Быстро.
Его брови взлетают, и какое-то время он молча изучает её лицо.
Малфой подносит сигарету ко рту, быстрым движением поджигает кончик и затягивается. На секунду его веки смыкаются; светлые ресницы дрожат, и напряженная линия рта ломается.
— А то что? — тянет он с нарочитой нахальностью, устремляя на неё внимательный взгляд. — Мы тут одни, и я мог бы сделать всё, что мне вздумается.
— Нет, — через силу усмехается Гермиона, стараясь не выдать нервной дрожи в голосе. — Не можешь.
— С чего это?
— Ты всего лишь жалкий мальчишка, Малфой. За этой бравадой ничего не стоит. Ты пустое место среди этих… — Гермиона с усилием произносит, — Никто из твоих…коллег не воспринимает тебя всерьёз.
— Какая жалость, — он сглатывает и прищуривается. — Месяц назад, пока ты кричала моё имя, стоя на четвереньках в министерском туалете, ты явно думала иначе.
Он смотрит на неё в упор, будто хочет понаблюдать за реакцией.
Щёки горят, но Гермиона не прерывает зрительного контакта. Она чувствует так много всего: отвращение, страх и, к своему ужасу, тепло в животе.
Ублюдок с легкостью убил бы её, даже бы не засомневался. Да, у таких, как он, всегда обманчиво приятная внешность. До омерзения красивое лицо: точеный нос, высокие скулы и очерченный подбородок. Голубые блики танцует в его зализанных волосах, видимо, он успел привести себя в порядок. Тонкие аккуратные губы снова и снова смыкаются вокруг фильтра. В нём есть отцовское высокомерие, но так же много изящности и ледяной статности матери. В каждом его жесте угадывается Нарцисса.
Гермиона уже готовится врезать кулаком ему в кадык, чтобы смазать эту безупречную картинку, но вдруг Малфой тихо выдыхает дым ей в лицо, притягивает её к груди и шепчет:
— Я не знал, что от влажности у тебя закручивается волосы.
— Какую чушь ты несёшь, — её выдох оседает на его щеке.
— Могла бы сказать, что тебя трахает кто-то другой, — кривится он, а потом отрывает сигарету от рта и приглаживает большим пальцем кудряшку у виска. — Без всей этой сцены у буфета.
Усмешка едва трогает его губы, но голос звенит:
— Кто он?
— Отпусти меня, слизн… — Гермиона прикусывает язык. — Отпусти меня, Малфой.
В глазах Малфоя вспыхивает веселье. Его палец поглаживает внутреннюю сторону её запястье.
Искрит где-то в груди, у правого лёгкого.
Мерлин, он находит её сопротивление забавным?
— Твой новый образ ставит меня в тупик, если честно.
— Что..?
Его хватка смягчается. Медленным движением он перехватывает её руку чуть выше: большой палец касается кончика светлого шрама под рукавом пиджака, проявившегося на её предплечье. Гермиона задерживает дыхание, наблюдая, как светлые полосы с каждой секундой отчётливее проступают на её коже. Сердца бухает в груди, а живот скручивает в спазме.
Она снова пытается высвободить запястье из захвата, но Малфой грубо задирает ткань до сгиба локтя. На короткий момент он замирает, смотря на её предплечье, и не моргает. Затем будто в трансе он придавливает кожу, пробует шрамы на ощупь. От его прикосновений у неё выступает пот. Гермиона пытается дышать ровно, но лишь обречённо хватает губами воздух. По залу разносится свирепый смех, крадущийся из глубины её памяти, и Гермиона видит чужие глаза, сверкающие среди всполохов огня.
— Кто это сделал? — резко произносит он, а потом говорит уже зло, с надрывом. — Изадора, кто это сделал с тобой?
Последнее, что она видит перед погружением в кромешную тьму — тлеющий огонек сигареты Малфоя и уголок его потрескавшихся губ. Вспышка чар выхватывает его лицо из мглы. Длинные пальцы впиваются в ладонь, и на короткое мгновение Гермиона смотрит в его глаза — беспомощные, встревоженные. Чья-то другая рука увлекает её за плечо назад. Мир снова гаснет, а их пальцы навсегда размыкаются.
Министерство Магии, Лондон. Декабрь, 20:50
Она не чувствует своих ног. Их чуть не зажали на балконе, но они успели переместиться за пределы купола в последний момент. Долгое время после второй аппарации они без остановки бегут вперёд, а потом падают без сил где-то между Гудвин-Кротс и Лестер сквер.
— Все целы? — Гермиона хватается за бок и замечает, что её платье разорвано, а на запястье синеет пятно. — Никто не ранен?
Зубы стучат друг о друга.
Глаза Кормака сияют лихорадочным блеском. Кэти рядом с ней, наконец, выпрямляется в полный рост и открывает рот, будто у неё заложило уши.
— Мы сделали это, девчонки! — пьяным от облегчения шёпотом произносит Кормак, притягивая их обоих за плечи к себе. — Мы с вами, Мерлиновы яйца, справились! Эти козлы до сих пор в шоке! Зачем Люпину нужна была эта штука, а?
— Без понятия, — качает головой Гермиона, вспоминая, как кинула в сумочку делюминатор, завернутый в пергамент с завещанием Дамблдора. — Боже, я думала, что мы не выберемся…
— Но мы выбрались! — по-детски противоречит Кормак. — Когда Кэти убила Амбридж, ты так быстро сориентировалась. Боже, Грейнджер, это ведь ты обрушила второй этаж?
— Кажется… — она убирает пышные кудри со лба. — Кажется, да — я.
— Нет, а если серьёзно, то как?
— Бочки с огневиски. Их было полно, и я подумала… Немного сноровки и внимания, вот и всё.
В глазах Кэти она видит тот самый вопрос, но вздрагивает, стоит Кормаку подпрыгнуть.
— Юху-ху! — крик Кормака тонет в грозовом разряде. — Ну же, Белл! Грейнджер, кричи! Кричи, если хочешь.
— Я…
— Давай же!
— Мы сделали это! — голос надрывается на середине, будто Гермиона не верит, что может вытолкнуть из себя столько воздуха. — Мы обвели этих ублюдков вокруг пальца!
Прежде чем разразиться хохотом и отпустить их, Кормак ерошит им волосы на макушках, потом валится на землю, раскидывает руки и начинает истерически смеяться так, будто его вот-вот стошнит.
Боже.
Первая капля дождя ударяется о её переносицу.
Кэти сбрасывает с плеч огромный кожаный плащ и подставляет лицо ветру. Одежда теперь висит на ней мешком. Когда Гермиона подходит к ней, их пальцы соприкасаются. Ей хочется, чтобы боль навсегда исчезла из глаз Кэти, чтобы они снова были чистыми и прозрачными.
Гермиона знает, что соврёт, ещё до того, как слова срываются с её губ:
— Он мёртв, Кэти.
Сначала Кэти никак реагирует, лишь покачивается в такт порывам, а потом её лицо озаряет широкая искренняя улыбка. Радость кажется непозволительной роскошью. Боль из её глаз так и не исчезает, но теперь лицо Кэти кажется умиротворённым и торжествующим.
Нет, Гермиона не заслуживала такую Кэти, хотя её поддержка нужна ей больше всего. Когда Кэти берёт её за руки и кружит, в груди щемит, а облака на миг окрашиваются в бордовый. Хлынувший дождь бьёт горячим вязким потоком: стекает по скулам, носу и скатывается в вырез прилипшего к коже платья. Капли заливают глаза. Небо вертится, а Гермиона будто свободный, но расхлябанный волчок, бесконечно закручивается. Ещё один оборот, и она разлетится на мелкие части в разные стороны.