Глава 6. Без комментариев.

Примечание к части

Hallucinogenics — Matt Maeson, Lana Del Rey

— У вас был секс?

— Без комментариев.

— Трактую «без комментариев» как «да».

Драко стонет, закрывая своё лицо подушкой. Кто-нибудь, оглушите его.

Полдень. Его квартира. Марк копошится в горе вещей, а Драко старается свыкнуться с состоянием лёгкой агонии после поцелуя на дне рождения тренера.

Никто не виноват, что тридцать минут рядом с Грейнджер в вечернем платье превратили его в желе. Хотя, нет, — виновата Грейнджер. Она сделала всё для того, чтобы он захотел быть ближе. Не было ни единой достойной причины: во-первых, приходить на праздник, во-вторых, быть настолько красивой. Ей не надо было бросать взгляды украдкой, когда она думала — он не видит. Не надо было растворяться от его прикосновений, будто Грейнджер всегда знала, как это — хотеть его. Если честно, в свои шестнадцать она точно не привлекала его, и каким, драккл, образом её двадцать пять настолько всё изменили?

Она была близко, у Драко поехала крыша. И, кажется, он до сих пор не вернул её.

Ведь Драко точно знает, что она хотела, чтобы он поцеловал её. Он знает, потому что видел это в её глазах, когда они столкнулись взглядами в отражении. И, да, Драко поцеловал её. Окей. Что тут, Салазар, такого? У него есть потребности.

Только вот на следующее утро всё стало хуже: он пришёл на тренировку и весь день избегал Грейнджер. И внутри у него было столько гудящих чувств, что он сделал единственное, что умел лучше всего, — взял метлу и взмыл в небо, чтобы быть далеко-далеко. И пока воздух жёг лёгкие, а ветер хлестал щёки, он прокручивал то, что случилось, в голове и никак не мог сообразить, почему судьба так несправедлива к нему.

Всё закончилось тем, что он парил в небе и думал о Грейнджер, хотя изначально план был сбежать от неё. Ещё хуже, что Драко вдруг понял, что она — первая женщина, с которой физический контакт не ощущался привычной рутиной «сначала это, а потом то», и эта мысль странно удивила его. Нет, не то чтобы секс с женщинами неприятен ему. Его никогда не интересовали мужчины. Наоборот. Ему нравится, как девушки изгибаются, стонут и отдаются ему. Как они насаживаются на его член, пока он играет с грудью. Как сосут. Пусть у него и не так много опыта, но, тем не менее, он может сказать о своих потребностях в сексуальной сфере. Просто Драко всегда «включён», а его партнёрши расслаблены: никогда ещё он не отключал голову, пока трахал кого-то.

А с Грейнджер… Что ж… Наоборот. К гоблину всё, наоборот!

То, как она перехватывает инициативу, как не позволяет ему направлять себя, как дёргает его за подбородок, сжимает шею, как целует и как касается. Если честно, это сложно объяснить, но неожиданно Драко понимает, что подобная динамика возбуждает его. Она будто находит спрятанный рычаг, который заставляет его ноги подкашиваться, а сердце биться так сильно, что болят уши. Это обескураживает, смущает.

Или, когда она сжимает член через ткань брюк, ему вдруг хочется чего-то более грубого и резкого с её стороны, и это чертовски пугает. Потому что, да, давайте честно, он привык быть тем, кто берёт. Хотя от одной мысли, что именно Грейнджер разрушит его до основания, — у него стояк. Такой сильный, что ему хочется запереться в ванной и утонуть в собственном воображении, где Грейнджер оставляет засосы на его коже, а после беспощадно дрочит ему. Он безнадёжен и отвратителен, но, Салазар, ему плевать.

В любом случае, пока они делают вид, что ничего не произошло, Драко волен компенсировать себе отсутствие воплощённой в реальность фантазии.

— Думаешь, эта пойдёт?

Голова приподнимается, а Марк замирает в красных боксёрах и белой футболке с надписью: «Забота — это делиться»[6].

Драко морщится и выдаёт:

— С кем ты ещё раз встречаешься сегодня?

— Я делюсь секретами с теми, кто делится ими со мной. Поэтому… — он разводит руками, прежде чем берёт новую футболку из кучи вещей. — Без комментариев.

— Как скажешь.

— Я ничего не говорил.

— Хватит передразнивать меня!

У Гермионы есть привычка: если она начинает дело, то точно его заканчивает. Она понимает, что это очень-очень плохая привычка, когда Крис поднимает в воздух колдографии Драко Малфоя с тренировки, и Джессика открывает рот, издавая восхищённое «ах».

— Ты можешь представить, что какой-то женщине в этом мире позволено целовать его?

Целовать его…

Гермиона демонстративно захлопывает блокнот и встаёт, чтобы не выдать свою нервозность. Джессика в своей вельветовой откровенной блузке не отрывает взгляда от движущихся игроков на картинке, а ей остаётся наблюдать, закатывать глаза и завидовать.

Иногда так не хватает блаженного неведения, когда оно нужно. Она бы предпочла не знать, как ощущаются его губы на её губах, если бы это освободило её.

Эллио крутится на стуле, и, когда он видит её перед собой, то его лицо светлеет.

— Отличные фотографии, но… тебе не кажется, что-то не то? — мычит он. — Что-то не сходится.

— Обычные фотографии.

Внутренний голос передразнивает её: «Обычные фотографии? Тебе самой не смешно, Гермиона?»

— Идеи? — говорит Эллио, поправляя очки, и машет рукой секретарше, семенящей за дверью. — Новый ракурс?

Что ж, она может с этим работать.

— Нужно что-то более глубокое и искреннее. Что-то личное… — задумчиво тянет Гермиона. — Весь мир наблюдает за тем, как он летает на метле… Выигрывает матчи, но… Кто действительно знает его?

Эллио вскакивает со стула и сжимает её щёки между ладоней:

— Вот почему я взял тебя без опыта, Гермиона. Всегда, ты всегда смотришь в самую суть. Мерлин! Гениально!

Гермиона краснеет, а начальник отстраняется и подходит к колдо, чтобы снять ту, где Малфой полирует метлу.

— Нам нужны фотографии дома.

— Дома? — слабо говорит она, надеясь, что Эллио имеет в виду не то, о чём она думает.

— Да. В месте, где ещё не было никого. Как ты сказала «мы не знаем его». Давай покажем этому миру, кто прячется за метлой, снитчем и квиддичем?

— Я не уверена…

— Да-да! Фотосессия в его квартире! В его личном пространстве. Настоящий Драко Малфой: сердце из снитча? — Эллио подмигивает ей, потирая подбородок. — Или может быть проще: кто такой настоящий Драко Малфой? Пока всё не то…

У Гермионы есть привычка: если она начинает дело, то точно его заканчивает, и сейчас ей жалко больше себя, чем его — Малфой бесит её.

Конечно же, они так и не говорят о поцелуе. Ни единого грёбаного слова за месяц. Грейнджер делает вид, что всё в порядке: швыряется тупыми вопросами, рыскает глазами по трибунам, подмечает и что-то калякает в своём любимом блокноте. В общем, делает всё, чтобы Драко тихо желал придушить её.

«Какое у тебя самое счастливое детское воспоминание?»; «Чем бы ты занимался, если бы не был ловцом?»; «Как относишься к использованию живых сниджетов вместо снитчей?»

И «бла-бла-бла» — дай же ему сил выдержать поток слов.

Сто один вопрос подобного типа, и ни одного действительно актуального. Да, Грейнджер умеет издеваться над людьми — у неё есть собственный занудный истощающий почерк.

Драко тупо смотрит в одну точку на протяжении пяти минут, чтобы не сверкать глазами в сторону Грейнджер, которая не отходит от Ринго весь грёбаный день. Эти двое теперь — лучшие друзья или что?

— Ты в порядке? — спрашивает его Эрнест, заставляя посмотреть в его сторону и вынырнуть из мыслей.

Ему хочется ответить «нет, я, кажется, получил травму мозга», а на самом деле он говорит что-то вроде:

— Ага. Погода сегодня паршивая, правда?

Тот кивает, ударяя огромные кожаные перчатки друг о друга. В облаках сверху сверкает молния. Капля падает ему на переносицу, и через минуту дождь противно моросит, царапая лицо.

— Сможешь позабивать?

— Как же, — ухмыляется Драко, подбирая квоффлл с травы. — Я уже сочувствую твоей заднице, кэп.

*** Гермиону устраивает, что они не обсуждают произошедшее. Потому что это ничего не значит, это ошибка и никогда не повторится. Не важно, что она до сих пор помнит каждую деталь. Так, будто это случилось вчера, а не месяц назад. Это Малфой, и она не собирается поддаваться влиянию гормонов. Это не в её планах. Она напишет статью и забудет о нём, как о кошмаре. Откроет глаза и обнаружит, что статью опубликовали. Малфой продолжает летать на своей метле, а Гермиона — заниматься действительно полезными вещами.

Единственная проблема — Гермиона злится, хотя не имеет ни единой причины для злости. Малфой ничего не сделал, она сама пришла туда, разговаривала с ним и набросилась, но, честно, ей так сложно бороться с бурлящим под кожей раздражением. Он делает вид, что ничего не произошло: будто он постоянно зажимает женщин в уборных, а после подходит к Марку и буднично сообщает о новом поцелуе на его полке. Почему это настолько бесит её?

Хотя ты знаешь «почему». Правда же?

Чёрт. Ещё эта грёбаная фотосессия в его квартире.

Ещё один удар грома, и Гермиона вздрагивает, натягивает рукава свитера на костяшки пальцев и переводит взгляд на Малфоя около кольца. Она поговорит с ним. Она должна поговорить с ним.

— Ты знаешь, что мётлы, как и палочки, выбирают себе владельцев? — Ринго втаскивает трясущийся бладжер в сундук. — Они чувствуют того, кто хочет управлять ими. У каждой метлы есть характер.

— Твоя должна быть достаточно неуправляема.

Несмотря на то, что Ринго понял её отношение к нему, флирт не прекращается, и из-за этого Гермиона часто не знает, куда спрятаться, чтобы он не нашёл её.

Он издаёт смешок, захлопывая сундук:

— Нет. Моя метла вполне себе спокойна. Стейси не слишком жалует плохую погоду, но, в целом, она достаточно гибкая. Даже даётся иногда другим игрокам.

— У неё есть имя? Серьёзно?

— Обижаешь.

Гермиона закатывает глаза.

— И чья метла хуже всего?

— Малфоя, конечно, — фыркает он. — Клянусь, никто из команды не может подойти к этому лощёному полену, чтобы не получить по лбу.

Гермиона скептически морщится, когда снова смотрит на Малфоя в воздухе: слишком элегантно он парит, чтобы использовать слово «полено». Она вздыхает, готовясь выйти под дождь и направиться к нему, чтобы спросить о фотосессии, но замирает на месте: очередной удар грома, попавшая в кольцо молния, вспышка, и Малфой летит камнем вниз, прокручиваясь в воздухе. Сбоку слышится крик, и сердце в груди замирает, Гермиона задерживает дыхание. Последнее, что она помнит, как вскакивает со скамейки и со всех ног бежит туда, куда упал Малфой минутой ранее.

За всю карьеру Драко ни разу не ломал кости. «Удачливый блондинистый засранец», — бормочет Марк, когда в очередной раз отправляется на недельное восстановление в Мунго со сломанным носом, ребром или запястьем. Однако, никогда не говори никогда. И сегодня, видимо, ему приходится испытать на себе издержки работы ловцом.

Изначально он даже не понимает, что происходит: вот, он сжимает мяч, что со всей одури зашвырнул Эрнесту в кольцо, а в следующую секунду — яркая вспышка. А дальше — адская боль, словно с него наживую снимают кожу.

Настолько ослепляющая и пронизывающая — у него теряется зрение: белые, чёрные вспышки. Руки отпускают черенок метлы, он открывает рот, и со всей силы его швыряет вниз. Мышцы пронизывает тысяча игл, его вращает в разные стороны. Он падает-падает, а после — хлопок и новая волна боли. Колено горит, живот скручивает, зубы сжимаются. Щекой он ощущает колючую траву, пытается вздохнуть и понимает — не может. А после рвота подступает к горлу, и он не выдерживает, скрючиваясь от судороги. Его рвёт. Вокруг него слышатся голоса, а он не может различить, кто это и где он находится. Боль замещает собой всё. Чьи-то тёплые руки касаются его лба, его подхватывают за подмышки, тянут, и из горла вырывается крик, когда нога меняет положение. Его снова рвёт. Уголки картинки темнеют, и он теряет сознание. Бесконечная чернющая бездна.

— Он — счастливчик, ещё чуть-чуть, и молния ударила бы прямо в него.

— Метла поджарилась. Видел?

— Не делай вид, что ты не рад.

— Я буду безумно скучать по ней, но, да, немного рад.

Гермиона трясёт ногой, гипнотизируя дверь в раздевалку. Двадцать минут назад туда вошёл колдомедик и так не вышел. Что можно делать там двадцать минут?!

— Ты же понимаешь, что без него мы не выиграем матч?

— К сожалению, да, — тяжёлый вздох. — Поэтому я очень надеюсь, что он не сдох.

Дверь открывается, и из проёма появляется молодой мужчина в идеально выглаженной жёлтой мантии. Гермиона дёргается, как от пощёчины. Тренер хлопает колдомедика по плечу, прежде чем обернуться к переговаривающейся команде:

— Трещина в коленной чашечке и рёбрах. При должном режиме сможет восстановиться за недели две. Всё могло быть куда хуже, но падение было мягким, а кольцо приняло на себя основной удар. К кубку всё будет отлично.

— Он в сознании? — резко спрашивает она, вставая и не зная, куда деть руки.

— Да, — говорит тренер. — И он звал вас, мисс Грейнджер.

Марк присвистывает.

— Меня? — потерянно вторит ему Гермиона.

Тренер поджимает губы, разводит руками и указывает на дверь. Гермиона сглатывает комок в горле, а после делает шаг вперёд — всё будет хорошо. Главное, что он дышит и ждёт её. Когда она заходит в раздевалку, то сразу же видит склянки на скамейке и его голую дрожащую спину. Огромная сиреневая гематома на правой стороне туловища расползается от позвонка до поясницы.

Гермиона не уверена, что сможет выдержать ещё секунду бездействия, — пару бездумных шагов, и она опускается перед ним на колени. Малфой зажмурился, из его горла вместо выдохов вылетают приглушённые отрывистые хрипы. В уголке его губ застыла кровь, и Гермиона поднимает руку, чтобы убрать её, но Малфой распахивает глаза. Ладонь замирает в воздухе, и их взгляды встречаются. И все те эмоции, которые она запирала в себе, выходят наружу и топят её. Она так много думала о том, что между ними, так злилась. А теперь же — какая ей разница?

— Ты… Жив?

— Замечательное наблюдение, гений.

— Что ж, я рада, что оно не ошибочное.

— Меня поджарила молния, — усмехается он, и разбитая губа дёргается. — Но я жив, потому что на этот раз выиграл у Мерлина в кости.

Гермиона мягко улыбается и отвечает ему:

— Похоже, на этот раз у тебя «полный дом»[7].

— Счастливчик.

Гермиона качает головой, а Драко сжимает губы в напряжённую тонкую линию. Его взгляд теряет игривость — уголки губ опускаются. Сейчас он серьёзен, и от этого у Гермионы под рёбрами что-то рождается и растёт.

Он берёт её опущенную на скамейку ладонь и прижимает к своей щеке. Тепло. Большой палец очищает застывшую кровь со свежей ранки. Малфой прикрывает глаза, и она поднимается с колен и легко целует его в уголок губ и тут же отстраняется. В этот момент Гермионе нужно одно — крепко и сильно обнять его.

— Не играй с Мерлином в кости больше. Хорошо? — её голос дрожит, а он упирается своим лбом ей в ключицу, прежде чем тяжело выдохнуть и пробубнить:

— Ничего не смогу с собой поделать, Грейнджер. Может быть, вынужден буду повторить ещё раз. Не то чтобы я решал, когда меня ударит молния.

— Ты идиот.

— Я согласен, но только если… Если ты повторишь то, что делала секунду назад ещё раз?

Гермиона прищуривается, а Малфой закусывает нижнюю губу.

— Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя?

— Я готов постоянно падать с метлы…

Она прерывает его: губы прижимаются к его щеке. Его нос очаровательно морщится.

— Устроит?

— Сегодня, да. Но завтра я жду ещё один.

Боже, какой же нелепый придурок. Гермиона не может сдержать улыбки, проводит пальцем по его брови и шепчет:

— У тебя безлимитный доступ к моим поцелуям.

— Я это запомнил, Грейнджер.

— Звучит как угроза?

— Скорее, это триумф.

— Ладно, — смеётся она. — Как скажешь, победитель.

Малфой улыбается, облизывая губы:

— Мне нравится. Продолжай. Кто я ещё?