Глава 5. Полёты, контроль.

Примечание к части

Million Reasons — Lady Gaga

С утра Гермиона хочет смотреть романтические комедии с чашкой горячего мятного чая и задёрнутыми шторами, но в то же время почему-то именно сегодня одиночество тяготит её. С непривычки теряется понимание, чем заняться в этот приятный погожий день. Всё заканчивается тем, что она носится со шваброй по дому и старается не думать о приглашении на туалетном столике. Возможно, уборка была бы куда приятнее, если бы она воспользовалась палочкой, но ей всего лишь надо двигаться и не думать. Гермиона не хочет думать.

Это отличный компромисс: тактика избегания работает, пока она не остаётся один на один с вылизанной квартирой и конвертом, упрекающим её с туалетного столика. Гермиона косится на него, но даже не предпринимает попытки подойти ближе. Четвёртый раз она берёт стопку колдографий Криса, чтобы переложить их на новое место и зависает, просматривая их. Она даже не пытается притвориться, что это продиктовано её желанием разложить вещи по местам.

Надо будет спланировать основную фотоссесию. Гермиона так и не знает, как выбрать локацию; поле не вписывается в концепцию.

Через час она забирается на диван с ногами: чашка в руке и книга на коленях. Стрелка на наручных часах отбивает шесть вечера, Гермиона читает пятнадцать минут и выкидывает книгу за спинку дивана, раздражённая и не способная вникнуть в историю. Та ударяется о паркет с глухим шлепком, а Гермиона снова смотрит на часы и снова на туалетный столик.

Ты туда не пойдёшь. Ни за что, Гермиона.

Возможно, ей стоит приготовить лимонный торт. Или придумать заголовок статьи — плохая идея. Очень плохая идея, потому что заголовок всегда начинается с небезызвестного имени.

Без пятнадцати семь она спускается за лимонами на первый этаж, и от нервов выкуривает три сигареты. К чёрту желание бросить, ей не до этого. В супермаркете два человека: она и хиппи-девушка с малиновыми дредами, явно жаждущая окончания смены. Её заплывшие в голубых тенях глаза следят за ней, пока Гермиона делает три круга вокруг полок с продуктами, чтобы на четвёртый свернуть к выходу и не купить ничего.

В семь она приходит домой, хлопая дверью и снова смотрит на туалетный столик. Конверт лежит на том же месте, хотя Гермиона бы предпочла, чтобы кто-нибудь выкрал его.

Наверное, есть миллионы причин, почему она не должна пойти на юбилей тренера «гадюк», но только одна заставляет её направиться к шкафу и начать быстро перебирать одежду: чёрные пиджаки, рубашки пастельных цветов, удобные широкие джинсы. Мерлин, у неё есть хотя бы что-то отдалённо напоминающее парадную мантию?

Рука цепляется за голубой шифон, и Гермиона достаёт нечто невразумительное двухлетней давности, купленное для свадьбы Гарри и Джинни. Нет, в этом она точно никуда не пойдёт.

В конце концов не её вина, что ещё через час Гермиона аппарирует на площадь Гриммо и заставляет себя постучать в знакомую дверь.

Джинни открывает в бело-красной форме своей команды (видимо, тренировка только закончилась) и оглядывает Гермиону, переминающуюся с ноги на ногу и сжимающую серебряный конверт в ладони. Когда Джинни приглядывается к приглашению, Гермиона убирает руку за спину.

Джинни замечает её нервозность. Джинни постоянно всё замечает.

— Нужна моя помощь?

Гермиона кивает, желая провалиться сквозь пол и стать привидением. Так бы ей точно не пришлось принимать решения и сталкиваться с последствиями.

— Я не знаю, как подступиться к нему, — Дафна приглаживает свои светлые волосы, когда Драко отпивает шампанское, и оно пузырится на языке. — Он общается только с тобой.

— Дафна, Блейз сейчас вряд ли в состоянии вступать в отношения. Его мать страдает от алкогольной зависимости, он разорён. У него на носу помолвка с Панси.

— Почему он просто не откажется от права наследования, как ты? Почему он не разорвёт помолвку? Моя сестра и ты, Драко… Вы же счастливы? У тебя карьера, у неё магл-муж.

— Мне кажется, ты не тому человеку задаёшь вопросы.

Дафна надувает губы, а Драко оглядывается на вход в ресторан. Уже час идёт празднование, а никто так и не появляется. В груди колет, поэтому он выпивает всё шампанское и думает заказать шотландский огневиски следующей опцией.

— Ты думаешь, он поедет с тобой в Португалию?

— Я пришлю ему билеты на кубок, но откуда я знаю, что у него на уме.

Уголки её губ опускаются вниз.

— Это так несправедливо, знаешь? — Дафна кладёт голову ему на плечо. — Вот, ты спокойно живёшь, ходишь на работу, встречаешься с друзьями, и всё хорошо. Ты не можешь желать чего-то ещё, а потом… Один взгляд, и бамс — ты влюблён.

— Мои соболезнования.

На самом деле он не особо вникает в то, что говорит Дафна сейчас. Все его мысли заняты кудрявым недоразумением. Может же быть такое, что она не нашла приглашения?

— Иногда я думаю… — Дафна вздыхает и шмыгает носом. — Наверное, влюбиться — всё равно, что споткнуться и упасть с лестницы. Не совсем сознательное решение.

— Случайность? — задумчиво тянет Драко.

— Наверное.

Есть причина, почему Гермиона ненавидит платья, каблуки и косметику. Она проклинает Джинни, когда делает двадцать маленьких шагов по лестнице в ресторан вместо нормальных пяти, потому что, если ускорится — упадёт, и плотная бордовая ткань не выдержит, разорвавшись по шву на бедре. Корсет стягивает рёбра удавкой, и она старается сделать глубокий вдох, чтобы получить хотя бы немного живительного кислорода в лёгкие. «Зато теперь твоя грудь выглядит на размер больше», — произносит голос Джинни в голове. Гермиону и так всё устраивает. Те, кто придумал коктейльные платья в облипку, должны гореть в аду за издевательство над женщинами. И это всё ещё самый сдержанный приличный наряд, который она нашла у подруги в шкафу: длина до щиколотки, простое строгое платье без рукавов. Нос чешется от золотых блесток, которые Джинни нанесла ей на ключицы, чтобы «сияла кожа». Она крепче сжимает бархатный клатч с подарком тренеру — билет в театр на «Зимнюю сказку». Её кудри на этот раз даже уложены, а не торчат в разные стороны: что-то вроде расслабленной косы, и, на удивление, причёска не заняла много времени. И хотя Гермиона была против золотых шпилек-роз, Джинни не слушала. Гермиона останавливается у входа, и стюард в лоснящемся чёрном жилете с белой бабочкой кивает ей, принимая приглашение и пропуская её вперёд.

Когда она заходит внутрь, в нос ударяет резкий сладковатый запах — сотни соцветий омел парят над ней, и Гермиона усмехается, вспоминая название ресторана. Лёгкая ненавязчивая классическая музыка, скопление незнакомых нарядных людей. Не слишком публичное мероприятие, но Гермиона всё равно замечает парочку фотографов у фуршетного стола. Она ищет глазами тренера команды, но вместо этого встречается взглядом с Ринго в бежевом фраке. Только не это: она сейчас не в настроении удерживать баррикады. Она разворачивается, скрипя острым лаковым носком по плитке, чуть было не падает, но поздно — он уже обращается к ней.

— Гермиона? Я думал… — Ринго запинается, а после в его взгляде появляется восторг и обожание: он рассматривает её. — Не важно. Очень рад тебя видеть. Прекрасно выглядишь.

— Да, привет! — она выдавливает скованную улыбку. — Что ж... Я только пришла… Не подскажешь, где именинник сейчас?

— Тренер — с частью команды в главной ложе, — он указывает на второй этаж. — Я могу проводить тебя?

— Да, пожалуйста, — говорит она и игнорирует протянутую ей для поддержки руку.

— Больше всего меня поражают люди, которые узнают тебя «наполовину».

— Как это «наполовину»? — кряхтит Нейл, и Марк разводит руками. — Хотя… Я тоже тебя не сразу запомнил. А вот Драко — моментально.

— Почему мы всегда говорим о нём?

— Потому что его все узнают? И никогда не «наполовину»?

— Ладно, не важно, — закатывает глаза Марк. — Готовы услышать «историю»?

— Дерзай, сынок, — тренер поднимает бокал. — Мы ждём.

— Однажды ко мне подошёл парень и сказал, что я — абсолютная копия игрока из «Уилтширских гадюк». Он пялился на меня минут пятнадцать, честное слово! Когда я ответил, что я и есть тот самый игрок, то у него было такое лицо... Он засмеялся, нагнулся и прошептал: «Могу поставить на то, что ты хотел бы им быть»! Он не поверил мне! Понимаете?

— Что могу сказать? В мире слишком много высоких спортивных русых мужчин. Тебя просто легко заменить, нет?

Раздаются смешки, и Драко улыбается, как полагается по сценарию.

Почти весь вечер он отстранённо наблюдает за празднованием, и оттого теряет ощущение реальности. К нему подходит несколько фанатов — он раздаёт автографы. Дафна исчезает из виду — видимо, тусоваться с теми, кто веселее и младше, чем он. Драко до сих пор не понимает, в какой момент началась эта странная дружба: тогда, когда они с Асторией решили сделать всё для расторжения помолвки и её старшая сестра стала главным помощником, или ещё в школе, когда Дафна нещадно сохла — и до сих пор — по Блейзу и плакала в теплицах, пока он старался смириться со своим новым статусом Пожирателя Смерти и таскал ей выкраденное из погребов Розмерты грушевое вино.

Его внимание рассеивается, когда он возвращается мыслями к школе. Прошло достаточно времени, но паника и страх не забываются. Самое мрачное время его жизни, и, скорее всего, не он единственный связывает год окончания войны с темнотой.

Рука с бокалом начинает подрагивать. Видимо, ему придётся записаться на очередной сеанс психотерапии на следующей неделе.

Глоток огневиски, чьё послевкусие — такое же горькое, как разочарование от сегодняшнего вечера. Кажется, его система сломана и больше не функционирует: он жалок, потому что опять гонится за чем-то, что никогда не сможет поймать — наверное, ему стоит смириться с тем, что эмоция, которую он так упорно ищет, потеряна для него. Тем не менее, Драко надеется, что однажды ему хватит сил оттолкнуться от твёрдой земли и взмыть вверх, — как будто в небе недостаточно умирающих искрящихся звёзд — чтобы забыть то, что было.

Так он думает до того, пока она не заходит в комнату. Его первая мысль: Драко, солнце восходит. Вспышка, ворвавшаяся в сознании. О чём он вообще?

Проклятая Грейнджер.

Одновременно — она пришла. Салазар, она вправду здесь.

— Парни, вы — самая неорганизованная команда за всю мою тренерскую карьеру, признаюсь честно. Но если бы не вы, я бы ушёл на пенсию.

— Да ладно, тренер, вы же не можете представить себя в чём-то другом…

Марк говорит и говорит, а Драко не может оторвать глаз от угла, где Грейнджер поправляет выбившиеся из косы кудри, её губы растягиваются в мягкой улыбке. Кажется, все звуки, краски, чувства пропали — Грейнджер сияет, а у Драко — контузия. Он слепнет, хочет, но не может оторвать глаз.

Ринго пропускает её за стол, и Драко тут же хочется плеснуть алкоголя ему в лицо ради веселья. Бритоголовому же не помешает освежиться, не правда ли?

Голоса становятся громче, темы меняются, а он в состоянии лишь тупо моргать и смотреть на Грейнджер напротив него. Ему нравятся её бесформенные пиджаки и мешковатые джинсы, крошечные топы и огромные мужские часы на руке, но в то же время — когда она вот такая сидит перед ним, у него тянет в паху. Мозг отключается, и его тело самовольно решает, что он принадлежит ей. Когда Грейнджер откидывается на спинку стула и поднимает руки над головой, даря ему восхитительный масштабный обзор на свою грудь, член напрягается.

— …как он сказал. Драко? — Марк звучит отдалённо, и Драко не реагирует, пока он не сжимает его плечо. — Снежинка, помнишь, что ты сказал о полёте?

— О чём ты? — он возвращается в реальность, трясёт головой и переводит взгляд на Марка.

— Земля вызывает Малфоя, ау! В каких далях ты витаешь сегодня?

Он откашливается:

— Я тут.

— Ага, — скептически бросает ему Марк. — Я не очень понимаю тех людей, которые не любят летать. Как такое возможно?

— Я не особо люблю, — раздаётся её голос справа, и Драко закидывает ногу на ногу, пытаясь сосредоточиться. — И это нормально.

— И ты пишешь о нас статью?!

— Никогда не понимала, что такого в том, чтобы висеть в воздухе в сотнях метров над землёй? — Грейнджер передёргивает плечами, и Драко смотрит, как её золотая кожа блестит под тёплым светом от парящих в углах свечей. Красивая. — Это опасно и рискованно.

— Ой, да ладно тебе, — неожиданно вмешивается Нейл. — Это прекрасно. Лучшее чувство на свете.

— Вот-вот, — качает головой Марк.

— Когда ты в последний раз летала, Гермиона? — спрашивает Ринго, поднимая брови.

— М-м-м, наверное, в школе? Шестой курс?

— Что? — спрашивает команда хором. — В школе?

— Почему вы удивлены?

— Разве вы с Малфоем не учились в одном месте? — интересуется Ринго. — Все знают, что он был ловцом в школе?

Драко смеряет его уничтожающим взглядом. Нет, он напрашивается, не иначе.

— Да. Малфой был ловцом другого факультета, это правда, — она тушуется. — Я не особо участвовала в играх, скорее, больше была командой поддержки.

— Как мило, — Драко знает, что Марк готовится выкинуть что-то смущающее. — Ты рисовала Драко плакаты?

— Что? Нет!

— Почему?

— Я… Я болела за другую команду.

Скорее, ты молча меня ненавидела и желала смерти, Грейнджер. И при желании могла бы скинуть меня с метлы, а после посмеяться над этим. Но не время вспоминать прошлое.

— И ты никогда не летала после?

— Мётлы меня не слушаются, — говорит Грейнджер, и в ответ слышится несколько недовольных возгласов. — Как бы я ни старалась, но увы, у меня абсолютная несовместимость с полётами.

— Ты боишься отдать контроль, Грейнджер, — он перебивает открывшего рот Ринго. — Полёт — это потеря контроля.

И, конечно же, все заинтересованно поворачивают головы в его сторону. Видимо, это первый раз за вечер, когда он выдаёт нечто вразумительное. Грейнджер переводит на него тревожный, полный сомнений взгляд. Воздух густеет, и он прочищает горло.

— Я не боюсь потерять контроль, Малфой.

Грейнджер говорит медленно и чётко, словно читает лекцию. И Драко чувствует, что сейчас она перед ним как на ладони, — взвинченная и уязвлённая. Сверкающие глаза, напряжённая линия губ, выпрямленная спина.

— А стоило бы.

Её глаза расширяются. Драко усмехается, играя с перстнем и поднимая брови.

Марк издаёт неуверенное «ой». Тишина в лоджии — громкая и неловкая.

Щёки Грейнджер раскрашивает румянец, и Драко спускается взглядом к её вздымающейся от частого дыхания грудной клетке.

— Внимание, пожарная тревога! Патронус в отдел! — Марк поднимается, и стол подпрыгивает от резкого движения. — Ещё шотов? Тренер? Ринго?

Руки Гермионы дрожат, когда она выключает воду.

Скулы, шею и губы кусает жар, и она пытается делать глубокий вдох на каждый третий счёт, опираясь ладонями о раковину. Живот скручивает, но вместе с этим она может ощутить томление — прекрасно.

Ей не надо было приходить сюда. Не надо было. Всё стало куда хуже, куда проблематичнее.

Чёрт!

Она напрягает мышцы рук, чтобы после сжать зубы и мысленно в которой раз приказать себе собраться. Когда Гермиона тянется к палочке, чтобы высушить лицо, дверь скрипит и распахивается: холодный воздух из зала обжигает плечи, и лопатки непроизвольно сходятся. Гермиона готовится завести короткий разговор, потому что она где-то на девяносто процентов уверена, что это одна из девушек «гадюк», которые пятью минутами ранее наблюдали за их с Малфоем обменом любезностями.

Она поднимает взгляд к зеркалу, чтобы поприветствовать того, кто вошёл, но слова застревают в горле. Она пытается что-то выдавить, но в голове чистилище: Гермиона только немного приоткрывает губы.

Малфой запирает их и облокачивается на дверь, упираясь в неё макушкой. Его подбородок задирается, и их взгляды встречаются в отражении. Мрачный, с застывшим выражением лица, он рассматривает её, и от напряжения Гермиону сейчас затрясёт. Пальцы вцепляются в холодный фарфор в попытке сохранить подобие равновесия, хотя бы физического.

Малфой делает шаг вперёд от двери, и к ней наконец-то возвращается голос, хотя и звучит она чуждо, испуганно.

— Малфой, ты перепутал уборную?

Вместо ответа Малфой делает ещё один шаг, и ей не хватает сил ни на что, кроме как наблюдать, как сокращается расстояние между ними. Свеча колышется, воздух вибрирует, и Гермиона не чувствует своих ног.

— Малфой, — предупреждение, но в ответ она получает ехидно дрогнувший уголок губ.

Ещё один шаг, и шею опаляет тёплое дыхание. Губы очерчивают её позвонки, и Гермиона растворяется в потоке мурашек, прикрывая глаза от расслабляющего ощущения. Она буквально дрейфует, пока Малфой продолжает целовать её шею. В какой-то момент невинное прикосновение заменяет горячее влажное скольжение его языка. Его пальцы накрывают её ладонь на раковине. Грудь врезается в её спину, и Гермиона распахивает глаза — в зеркале Малфой в своём грёбаном чёрном фраке слепо мажет губами по плечу. Его щетина царапает кожу. Длинные пальцы находят и стискивают бедро, чтобы прижать Гермиону ближе. Его пах врезается в её задницу, и от этого их отражения в зеркале смазываются. Голова пухнет и кружится, хотя она не пила и капли алкоголя за вечер. Гермиона поворачивает к нему голову, скашивает взгляд на светлые дрожащие ресницы. Когда Малфой отрывается от неё, то его челюсть задевает кончик её носа. Она не может описать его запах, что-то сладкое, одурманивающее — хочется вдыхать и вдыхать. Ладонь поднимается выше по бедру, чтобы огладить талию, плечи, а после запутаться в волосах, распуская косу и ругаясь с кудрями. Гермиона борется с желанием откинуть свою голову ему на плечо, дать доступ к шее. Бёдра потираются друг об друга — у неё промокло бельё.

— Что ты творишь?..

Малфой оттягивает корни её волос, заставляя посмотреть на него. Его глаза потемнели, в них есть дикость и желание. Касания хаотичные и резкие. Он словно балансирует на краю пропасти — ещё чуть-чуть — прыгнет, а после утащит её за собой.

— Что ты делаешь? — повторяет она настойчиво, на что он прикусывает её плечо, и Гермиона шипит сквозь зубы. — Мы же не можем… Малфой, мы не будем этого делать.

Она убеждает больше себя, чем его. Оба это понимают, и от этого Гермионе не легче. Если сейчас она уступит ему, то они будут очень долго разбираться с последствиями.

— Малфой, не надо.

— Грейнджер, — хрипло говорит он, а после трётся носом об её скулу. — Грейнджер, заткнись, хорошо?

Что?

— Ох, пошёл ты, самодовольный кретин. Если ты думаешь, что можешь ходить и указывать… — он целует её, не давая закончить фразу. И в этом поцелуе нет ничего нежного, невинного или неуверенного. Он не короткий, не скомканный, не украденный, как в предыдущий раз. Малфой набрасывается на неё, словно ворует её собственное отчаяние. С силой надавливает на её губы языком, заставляя приоткрыть рот. Как только его язык сплетается с её языком, ласкает и пытается найти подходящий ритм, Гермиона отказывается соображать. Её тело плавится.

Хватка в её волосах слабеет, и Малфой стонет, когда она сжимает рукой его шею, направляя его челюсть так, как ей хочется больше всего. Она разрывает поцелуй, чтобы оценить его красные влажные губы, стеклянные глаза и сбившееся дыхание. Через секунду она снова целует его, на этот раз медленнее и более вдумчиво. Его руки бродят по её телу, сжимают ягодицы, и Гермиона вторит ему, цепляясь пальцами за ремень, отодвигая пиджак и прижимая ладонь к очертанию члена под брюками. Его шипение побуждает Гермиону лизнуть его рот и усилить прикосновение. Ей нравится, как он реагирует, насколько он возбуждён. Он снова выругивается, а Гермиона проводит языком по его нижним зубам. Малфой заполонил собой всё вокруг неё — не то чтобы она была против. Так продолжается несколько минут: они, нуждающиеся и опьянённые старыми-новыми ощущениями, вжимаются друг в друга, забывая о том, что снаружи их ждёт команда, и там у них «рабочие отношения». Что они оба обещали себе, что это давно закончилось.

Видимо, не только у неё роятся мысли в голове, потому что через секунду Малфой отрывается от неё, а Гермиона протестующе стонет и сжимает пуговицу его брюк между пальцами. Драко хватает её за запястье и отодвигает её ладонь, прекращая поцелуй, и медленно увеличивает расстояние между их телами. Неужели он и вправду сейчас остановит её?

«Блять», — погружённый в себя, потерянно шепчет он и прочёсывает ладонью свои волосы. «Блять», — снова.

В глазах столько страха, когда Гермиона приподнимает его подбородок и разделяет с ним тихое «эй». Она хочет сказать гораздо больше: Гермиона может успокоить его.

Его взгляд снова падает на её губы, и она тянется вперёд, но он быстро разворачивается и вылетает из уборной, оставляя Гермиону распалённой, шокированной и один на один с зудящим под кожей желанием трахнуть его.

Пальцы касаются воспалённых губ. Она зря поцеловала его.