Лазарь навещает по понедельникам.
По-правде, она не планирует. Вряд ли такое можно спланировать. Но она всегда думает. Случайные, призрачные мысли, накатывающие приливами.
У Гермионы в голове — море без края. Старая жизнь из отрывков-кадров, спрятанных в его пучину и похороненных на дне глубочайшей впадины.
Гермиона выбирает дом, дату. На миг от страха парализует — ничего, кроме желания спрятаться и свернуть назад.
— Ты помнишь, как мы приехали в Эдинбург?
— Какое сейчас сейчас число?
— Двадцать-пятое декабря.
— Вчера был июль.
— Чепуха.
Лазарь навещает Гермиону по понедельникам. Остальные шесть дней куда хуже, чем понедельник в серой холодной комнате.
Гермиона не берёт выходных, за исключением того самого дня. В остальное время она органическое продолжение пыли в отделе, о котором не помнит никто из работников. У Гермионы рана в груди, неизлечимая и широкая, но по понедельникам её застаёт врасплох облегчение.
— Где я?
— Там, где тебя всегда ждут.
— Почему я не чувствую холода?
— Лучше снова расскажи, что ты почувствовал, когда впервые увидел меня.
У Гермионы дрожащие колени, губы сиреневые. К восходам она всегда подготавливается заранее: отсылает письма-записки-предупреждения, чтобы не искали, не звонили, не пытались наведаться, запирает двери и для гарантии накладывает чары, позволяющие исчезнуть со всех карт, радаров и памяти.
Кап-кап-кап.
Капля с прогнившего потолка ударяется о дно чашки с кофейными обручами.
— Какой сейчас год?
— Ты любишь меня?
— Мы выиграли? Он мёртв?
— Скажи, что ты любишь меня.
У Гермионы в кармане нечто маленькое, но очень тяжёлое. Ураганы на улице. Дуги-разводы на стенах. Она позволяет сознанию съеживаться.
Кап-кап-кап.
Буквы некролога от капли стираются, расплываются. Больше года прошло.
В конце концов, нет ничего страшного, если она увидит его. Иногда всем нам стоит обманываться, чтобы рассудок не раскололся от трещины.
5:50, циферблат ей подсказывает: она должна была сделать всё ещё минуту назад. Возможно, стоит сначала выйти на улицу.
— Это не в первый раз?
Качает головой.
— Я не должен быть здесь.
Взгляд в сторону и скрещивает руки на груди.
— У меня мысли путаются.
Всхлип.
— Ты помнишь, что я рассказывала тебе вчера?
— Помню, как мы выдвигались на последнюю миссию.
Солнце слепит глаза. Солнце гладит. Солнце принимает её желание.
Утёс вдалеке раздвоен, как и она — между шестью днями и понедельниками. Хотя Рону Гермиона обещала зайти на ужин в пятницу, а у Гарри была просьба помочь разобраться с документацией.
Вольно, скорбь, впускай одиночество. У Гермионы карманы, полные скорби и одиночества.
— Поттер, дал его тебе?
— Нет.
— Кто?
— Я всего лишь хотела увидеть тебя.
Когда Гермиона бывает в переполенный комнате, она видит глаза. Радостные, уставшие, злые, потерянные. Когда Лазарь приходит по понедельникам, ей не надо представлять, можно любоваться воочию.
Гермиона не обсуждает ни с кем произошедшее. О самых страшных кошмарах люди не разговаривают.
— Ты не можешь вернуть меня.
— Пусть это будет последний раз.
— Каждый раз — последний, не так ли?
— Это не так. Я обещаю тебе…
— Этот разговор у нас в первый раз?
Гермиона подходит к пропасти, сжимает камень, зажмуривается, а когда оборачивается: за спиной он, бледнее призрака. Не таким она его помнила.
В воздухе запах грозы. Лучи режут, чтобы снова скрыться за грозовыми тучами.
Он сбоку, смотрит вдаль, словно живой. Протяни руку, чтобы сжать между пальцев воздух и вспомнить кое-что очень важное. Человек, которого она любила, лежит под землей в Эдинбурге на кладбище. В городе, где она впервые поцеловала его, до этого провалив операцию. Гарри и Рон помогали Гермионе организовывать похороны.
Она раскрывает ладонь. Камень качается, царапает кожу.
— Выбрасывай.
Нежно улыбается, наблюдая за его раздраженным острым лицом. Делает шаг назад. Лазарь навещает Гермиону по понедельникам. Гермиона прячет сжатый кулак в карман, а он утирает от слёз глаза.
— Увидимся.