Крылатая свинья, свадебные клятвы и наполовину съеденный торт.

Примечание к части

Мой канал: https://t.me/konfetafic

Там я разбираю детали, локации, главы. Заглядывайте!

«I Carry Your Heart With Me» — вольный перевод этого стиха (https://www.youtube.com/watch?v=-nF1yMwNr34), потому что внизу не помещается.

Я храню твоё сердце (я храню его в своём сердце),

Никуда без него (и куда не пойду — ты со мной, моя дорогая,

и за что бы ни взялся, ты — часть меня, моё счастье).

Боюсь,

Нет судьбы (ты мне судьба, любимая)

Я не хочу,

Мира (красота которого не в тебе, радость моя),

и ты — Луна, какой бы не была её тайна,

и ты — Солнце, как бы не воспевали его.

А вот секрет, о котором никому невдомёк,

Тут корень корней, тут росток из ростка,

Тут небес небосвод древа жизни, растущего выше,

Чем надежды души или тайны разума,

Тут чудо, раздвигающее звёзды врозь.

Я храню твоё сердце (я храню твоё сердце в своём).

Если бы Гермиона могла написать письмо в прошлое, она бы посоветовала себе никогда не соглашаться на авантюры, предложенные её бывшими подчинёнными, а ещё никогда не поддаваться уговорам на второго ребёнка, как бы этого не хотел любящий, но от этого не менее невыносимый «абзац» твоей биографии.

Крис уже как полгода работал в молодом медиа «Дневники Ореады[41]», и, прокляни Моргану, предложил ей по старой дружбе записать интервью для их читателей, а взамен сделать снимки нового Министра Магии Афины Бурлок.

Им будет интересен опыт редактора твоего масштаба, Гермиона! Ты и представить себе не можешь, как они жаждут тебя! Да, и к тому же, разве тебе не хотелось бы заполучить именно мои снимки?

Конечно, Крис, обладавший известным именем в колдоглянце, умел уговаривать.

Конечно, молодые читатели «Дневников Ореады» жаждали не только её скучных рассуждений о руководстве «Чернильным Фениксом», но и желали узнать, чем занимается Драко Малфой в свободное от игр и тренерской практики время. Это невыносимо раздражало её, а потому Гермиона планировала избегать личных опросов любыми способами.

Однако, Дафна, её книжный агент, уговорила её дать интервью изданию шантажом. Она посмела пригрозить ей отменить свадьбу, если Гермиона не согласится. Всё это было приправлено псевдофилософскими рассуждениями о важности контакта писателя с частными СМИ. Кто бы мог подумать, что женщина, поцеловавшая её мужа и чуть не ставшая причиной для их расставания, станет ей другом, которому ты благодарен пожизненно. Именно Дафна помогла Гермионе закончить книгу во время второй беременности, а после сделала всё, чтобы та успешно продалась на рынке волшебной литературы.

Увы, жизнь иногда бывает по-ироничному непредсказуема. В конце концов Гермиона в двадцать пять тоже не подозревала, что обзаведётся свиньёй вместо кошки, залетит в двадцать шесть, а в тридцать, одетая в кеды и лёгкое белое платье, поцелует Драко Малфоя у скульптуры Девы Марии, чтобы тот после покатал её на метле вокруг Святилища в Самейро[42].

Благо Драко хорошо знал министра Португалии, а тот не умел отказывать успешным игрокам в квиддич. Они отделались устным выговором от Отдела невыразимцев, члены которого были явно не в восторге от перспективы стирать сотням паломников память. Слава Мерлину, их, влюблённых и опьянённых от тайного бракосочетания, не выдворили из страны, а пожурили недобрым словом и отпустили.

Словом, данное интервью, несомненно, нужно было отнести в графу сожалений, а не счастливых воспоминаний, куда относился их медовый месяц с Драко в Португалии.

Сегодняшним утром Гермиона вышла под пронизывающий холодный дождь, выпутавшись из крепких родных объятий, и сразу же пожалела о своём обещании. День не задался: интервьюер опоздал на двадцать минут, в её любимом кафе не было фильтр-кофе, а ещё она сильно скучала по близнецам и терзалась от этого.

Неделю назад Нарцисса забрала их в Ниццу, а сегодня Драко был должен привезти их из Мэнора после отпуска с бабушкой. Вечером всей семьёй им следовало отправиться на остров Скай в Шотландии с помощью небольшого портала-колокольчика, отосланного Дафной и Блейзом месяц назад. В отличие от них с Драко, те устроили воистину масштабное светское представление в глуши, и Гермиона не одобряла этого. Хотя их друзья и семьи были обескуражены, когда узнали о тайном бракосочетании в Португалии с полугодичной задержкой, поэтому не ей осуждать выбор молодожёнов, не так ли?

— Итак, мисс… э-э-э, миссис Грейнджер? — выдавливает беспокойный интервьюер, и Гермиона кивает, натянуто улыбаясь и стараясь не спалить его взглядом. Тот же поправляет смятый галстук, щёлкает пальцами и переводит нервный взгляд на парящий перед лицом блокнот со скачущим пером сороки. — Я прочитал ваш роман и хотел задать один вопрос…

— Автобиографию, — нетерпеливо поправляет Гермиона, поглядывая на часы, стрелка которых ударяет ноту «до» — облака затягивают тоскливое небо, забывшее о солнце, — дождливый Лондон продолжает терзать своих жителей. — Это автобиография о моём карьерном пути и личных переживаниях во время него.

— Да! — жуёт губу он. — О чём именно книга «Крылья, чернила, любовь»? Не могли бы вы описать её в трёх словах?

— Вы только что сказали их.

— А, да… — впалые щёки интервьюера краснеют. — Какая глупость. Что это я… Мерлиновы… Так, прошу прощения… Тогда, не могли бы вы рассказать про ваш главный источник вдохновения, мисс Грейнджер? Что побудило вас написать автобиографию?

Тупейший вопрос, но она обещала Дафне смиловаться.

Гермиона бросает взгляд на улицу: капли переполняют неровные лужи, пропитывают асфальт. Это напоминает ей о череде похожих дней, когда они с Драко прятались от града за этим же столиком и говорили часами о будущем.

В её жизни было столько всего: невероятно успешная карьера, напряжённые, долгие расследования в горячих точках, выигранные судебные процессы с Министерством магии, но главное… Главное в её жизни никогда не менялось. Как бы Гермиона ни пыталась убеждать всех, что она ценила журнал выше всего, в её сердце огромное место занимала её семья: родители, Драко и дети.

Поэтому, вздохнув, она убирает кудри за уши и уверенно отвечает:

— Мои дети.

Глаза интервьюера расширяются, и он в замешательстве проводит костяшкой по носу.

— Не ожидали? — скрещивает руки на груди Гермиона и откидывается на спинку мягкого, обитого розовым велюром сидения. — Эдвин очень хотел, чтобы я написала книгу.

— Эдвин, это же старший из всех, правильно?

Гермиона зло прищуривается:

— Ибрагим, только честно, вы готовились к этому интервью?

— Я… — перо нервно дёргается, и чернильная капля падает на стол. — Просто…

— Вы же осознаёте, что спрашивать редактора журнала с аудиторией в две тысячи только в Англии о детях — последнее, что может придумать журналист? Мои дети очень талантливые, интересные и яркие личности, но это интервью о моей профессии, так?

— Я просто подумал, что лучше проглотить жабу в начале, знаете[43], — отчаянно шепчет он. — У меня подготовлены вопросы и на другие темы, но вы же понимаете лучше меня, как это работает…

Тяжёлый вздох. Когда-нибудь она научится жить по законам этого несправедливого мира слухов.

— Что вы хотите узнать? Помимо того, что мой муж выиграл недавно мировой чемпионат и планирует стать тренером юниоров «Уилтширских дьяволов». Недавно вышло моё подробное интервью «Ведьмополитену», там достаточно личных деталей. Можете сослаться на него.

Он пытается не смотреть ей в глаза:

— Вы бы не могли… Вы бы не могли рассказать мне о своих детях, раз мы начали с этого? Мне бы хотелось узнать больше. Просто факты. Возраст, хобби, друг за другом.

— Ладно, — устало произносит Гермиона, наблюдая за замершим в ожидании пером. — Моему старшему, Эдвину, сейчас четырнадцать, он… Он никак не может определиться, кем хочет быть, и явно ненавидит Драко и меня за то, что мы запретили ему слушать музыку на максимальной громкости вечерами. Полу и Локсу восемь, они… Они сейчас в отпуске с бабушкой, — она мягко улыбается. — Главная цель их существования — придумать, как бы разнести в щепки наш дом, или же довести Марка до самоубийства.

— Марка?

— Да, это наш домашний питомец.

— Предположу, что он замечательный друг. Сова или книззл?

— Он прожорливая, но добрая свинья. Поэтому, да, замечательный.

Интервьюер несколько раз моргает, прежде чем неуверенно продолжить:

— Столько мальчиков… Вы никогда не хотели…

Гермиона посылает гневный взгляд в его сторону:

— Следующий вопрос, Ибрагим, святые яйца Мерлина! Я долго и упорно работала ради своей должности. Это точно куда интереснее для ваших читателей, правда же? Чем количество детей в семье Малфой-Грейнджер?

Испуганный кивок. Гермиона снова бросает взгляд на часы — ещё десять долгих минут, и она сможет покинуть кафе и отправиться домой.

— Знаете, когда я смотрю на вас, — он чешет лоб, — я… Я задаюсь вопросом, смогу ли я так же, как вы, Гермиона?

— О чём вы?

— Вы для меня пример человека, который преуспел во всём. Я восхищаюсь вами. У вас есть всё, миссис Грейнджер. Оказывается, так можно, хах?

Конечно, можно. Не он же замужем за звездой квиддича, да и вряд ли ему представится подобный шанс с подобным умением задавать вопросы. Он бы в жизни не смог написать ту автобиографическую статью.

— Это не так просто, как вам кажется, Ибрагим, — усмехается она. — Давайте лучше поговорим о расследовании «Чернильного феникса»: убийство главы Отдела Магического правопорядка в его кабинете. Я всё ещё жду от вас достойный вопрос.

— Вы хоть иногда валяетесь на диване, чтобы поесть чипсов и почитать «Пророк»?

Гермиона закатывает глаза и раздражённо фыркает:

— Видимо, вы спутали меня с мужем. Я не занимаюсь подобными вещами. Хотя он всё же предпочитает Джойса, а не колонку Скитер.

Город промокает до залитых пешеходных дорожек к тому моменту, как Гермиона возвращается в Мейда-Вейл. Около двери ей машет их соседка, чей внук постоянно берёт у Драко автографы.

Они купили здесь дом вовсе не потому, что территория напоминала маленькую Венецию: зелёные мощёные улочки, овощные лавочки, тихие парки, арт-кафе и узкие каналы. Точно не потому, что недалеко от их дома прогуливались Beatles[44]. Нет, главная причина — большее расстояние от прошлой квартиры Драко до их нового дома. В первые годы брака им нужно было уединение после жизни на две страны, а сейчас Гермиона и вовсе не хотела себе четвёртого ребёнка в лице постаревшего Марка, решившего заниматься профессиональной музыкальной карьерой на накопленную за годы полётов пенсию. Она, конечно, любила крёстного Эдвина, но предпочитала держать его подальше от чистых поверхностей и её коллекционной гитары Курта Кобейна, подаренной Драко на их десятую годовщину.

Изначально Марк осудил её желание назвать первого ребёнка в честь телескопа. Гермионе пришлось десять раз повторить ему, что Хаббл[45] — это фамилия космолога, прежде чем тот смирился и перестал донимать её. В отместку спасённый поросёнок был назван в его честь, а он хохотал во всё горло, когда Драко поведал ему об её «нелестном» сравнении в один из совместных вечеров в новом доме. Гермиона разрыдалась из-за гормонов, будучи беременной, но Марк тогда ни на шутку испугался и вымаливал у неё прощение два дня. Гермиона не ощущала угрызений совести, когда приняла его извинения на третий раз.

Их общий друг воспринял новость об их переезде в столь дальние места не так, как они предполагали. Он с радостью переселился к Поттерам в гостевую комнату, будто ждал этого вечность. Кажется, те тому чрезвычайно обрадовались. Особенно Джинни, которой хотелось продолжить играть сразу после рождения Джеймса. Они прожили в Мейда-Вейл около тринадцати лет, а Марк так и не переехал с площади Гриммо. Видимо, всех всё устраивало. Гермиона и Драко никогда не спрашивали, да и сами участники не желали объяснять, как функционируют их отношения. Джеймс, Альбус и Лили называли Марка дядей, хотя все понимали, что «дядя Рон» и «дядя Марк» отличаются. Иногда явлению лучше не быть лексической единицей[46], потому что стандартные словарные термины сковывают и ограничивают.

Ей нравилось, что, захватив с собой Рона или кого-то из бывшей команды Драко, Поттеры часто наведывались в гости на совместные обеды и ужины. Пока дети дрались, терзали Марка (свинью, человеческая наивная и очень пьяная версия же пыталась уговорить Гермиону одолжить ему пару винтажных пластинок Джови[47]) и обмазывались в грязи их сада, взрослые поглощали запасы эльфийских вин и создавали воспоминания.

Ей нравилось, что их дом с Драко стал местом для встречи людей иногда настолько полярных, что они старались варьировать компании от случая к случаю. Так однажды Панси Паркинсон облила Перси Уизли ягодным пуншем за то, что тот предложил ей поужинать и прокомментировал её «самые голубые на свете океаны-глаза». Драко решился пригласить обоих ещё раз, на что Гермиона скептически подняла бровь — через два года им в почтовый ящик упало письмо: Перси и Панси уехали в кругосветную экспедицию на яхте.

Ей нравилась их уютная спальня с кроватью размером с Трафальгарскую площадь: ранним утром она, усталая и изнеженная после секса, выдыхала Драко в губы и нежно водила по его отросшим волосам. Он подтягивал одеяло на её оголённые лодыжки, спутывал их конечности, переплетал пальцы и делился теплом. Драко вечно спасал её от сквозняков, и Гермиона была благодарна ему.

Кипы их книг, которые они читали по очереди: в прошлом месяце Драко, наконец-то, закончил Улисса[48], а она с увлечением читала вслух цикл Дойля[49] под огромные внимающие глаза близнецов. Спрятанная за дубовой дверью тайная гардеробная, в которой Драко раз в месяц наводил порядок, потому что её пиджаки, разложенные не по цвету, раздражали его. Единственное, где она не давала ему хозяйничать, — полка с её часами. Хотя дай ему волю, он бы и их разобрал на детали, чтобы очистить от пыли и грязи.

Её накроватный столик с потрёпанным кожаным блокнотом, под которым таился потёртый, переживший утопление близнецами в фонтане «Девочка с дельфином» ноутбук. Его коллекционные фигурки игроков известных команд, захватившие две полки стеллажей над дверью. Тамору Ивамото[50] постоянно отбивал мечи Троя Дюваля[51] или как называл его Драко «танка», а Гермиона всегда задавалась вопросом, почему они тратят огромные суммы на поиск оживших квиддич-барби.

Его снитч с первого выигранного мирового чемпионата парил около памятного выпуска «Чернильного Феникса». Рядом — её медаль Мисслторпской[52] премии за статью о коррупционной схеме вывода галлеонов через иностранные фирмы-прокладки в Отделе Магического Реестра собственности.

Ей были по душе обклеенная плакатами рок-групп, вечно запертая комната Эдвина и смежные комнаты близнецов, соединённые созданной ими же кривой дырой в стене. Их библиотека-гостиная с пушистым молочным ковром в вечных крошках, повсюду разбросанными подушками для Марка, огромным камином и белыми розами на журнальном столике. Тесная прихожая, стены которой были усеяны колдографиями, выписанными любимыми стихами её мужа, подвешенными винтажными пластинками, нумерологическими подсчётами Эдвина и грязными отпечатками пальцев Локса. Сад, заваленный домашними мётлами Драко, конструктами Пола и машинными деталями, от которых она всё никак не могла избавиться. Небольшая кухня, где помимо обожаемых Драко комбайнов, стоял их старый проигрыватель и её небольшой телескоп.

Отправляясь в командировки, Гермиона всегда знала, что вернётся сюда. Сквозь ураганы, несчастные случаи и лабиринты улиц незнакомых городов она неизменно стремилась домой, — в место, где после просмотра фильма близнецы засыпали калачиком, зажав хрюкающего Марка между телами. Драко уносил её на руках в спальню, а старший сын накрывал Пола и Локса их любимым плюшевым пледом в сердечко. Эдвин читал, пока Драко не прогонял его в свою комнату.

Это место создали и выбрали они, и поэтому она любит его. Именно она сама вместе с Драко, их дети, превратили двухэтажную кирпичную махину с кривым внутренним двориком в то, что люди называют простым словом «дом».

Дверь открывается далеко не с первой попытки: она ощущает небольшое сопротивление. На четвёртый раз та поддаётся, раздаётся глухой детский смех, смешанный с перезвоном, и Гермиона чуть было не спотыкается о три пары зелёных кроксов, брошенных посередине прихожей. Где-то на верхней антресоли пылятся их с Драко пары, хотя он ненавидит подарок Панси и считает кроксы отвратительной обувью. Перси прожужжал ей все уши о новой компании[53], когда в один из вечеров речь зашла о том, чем два полуштыка[54] отличаются от трёх.

Марк, бросившийся к ней и виляющий маленьким хвостиком, очень испуган. Гермиона гладит его за ухом, и он издаёт хрюкающее урчание. Слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то. Рука мажет по стене, сбивая две метлы. Сколько раз она говорила Драко убирать их в гараж, но всё равно он умудряется заставлять ими поверхности. Взмах палочки — Гермиона пытается совладать с поднявшимся внутри смятением.

Почему, Гоблиновы лысые яйца, их свинья поменяла окрас?!

Пластинка с чёрно-белым Фредди[55] подозрительно покачивается на стене, как и листок с по кругу стирающимся и вновь появляющимся отрывком: «Я люблю моё тело, когда оно с твоим. Это новое, мой пунктик. Мышцы крепче и нервы чувствительнее. Я люблю твоё тело. Я люблю, что оно делает. Как. Мне нравится чувствовать твои позвонки и твои кости, их дроже-крепко-гладкость.»[56]

Краем глаза она замечает копошение в мантиях сбоку, хочет было раздвинуть их, но с кухни доносится громкое:

— Любимая?

Кажется, Драко с близнецами вернулись раньше неё. Кажется, она догадывается, кто именно стал причиной неожиданной метаморфозы Марка. Она лениво сбрасывает кроссовки, и Марк тут же принимается обнюхивать их. Замечательно. Главное, чтобы они остались целы после столь подробной инспекции.

— Мамочка! — ей в ноги бросается Пол, утыкается в колени и улыбается так, словно не видел её годами. В отличие от Локса он любит проявлять эмоции открыто, иногда даже чересчур насыщенно и слишком подробно. — Я так соскучился!

— Привет, умник! — когда она поднимает сына на руки и целует в висок, вздыхая знакомый сладковатый запах, её волнение утихает. — Как Ницца?

— Одраконительно!

— А что бабушка?

— Она ушла, но… — Пол надувает щёки, встряхивает головой и играет бровями. — Обещала привезти моё изобретение!

— Какое ещё изобретение?

— Я в Ницце сделал. Такой… — он задыхается, прежде чем чихнуть. — Такой замок из ракушек! Ты не представляешь! Одна из них была размером с Марка, или… Или была как дряхлая жирная сова дяди Гарри и тёти Джинни… Или, когда вы с папой отвезли нас в драконий заповедник, и там белый Огонёк… Во-о-о-т такой огромный!

То был опаснейший Украинский Железобрюх, и она бы не стала называть его «огоньком», но Пол и Локс были приятно поражены и молчали почти весь день после увиденного. То был замечательный день, Гермиона должна признать это. Она была благодарна Чарли за предоставленную возможность утихомирить близнецов.

— Локс помогал тебе?

Пол хитро щурится, и Гермиона вздыхает. Видимо, Нарциссе было весело. Остаётся вопрос — где же Локс…

— Где твой брат, любовь моя?

Мерлин, Локс по степени упрямства похож на неё.

Пол облизывает губы, шмыгает носом и шепчет:

— Не говори папе, но Локс кое-что забрал у печенек.

— Как интересно… Поэтому Марк фиолетовый?

— Сиреневый! — Пол прижимает ладони ко рту, будто проговорился. — Как цветы у тёти Луны на грядке! Красиво же!

Марк издаёт хрюк и лениво ползёт в сторону кухни, в проходе врезается в ногу Драко, пошатывается и обречённо садится. Гоблин, свин пережил очень многое (в конце концов его жизнь началась с попытки убийства). Конечно, смена цвета шёрстки и кожного покрова не самое удручающее, но Гермиона всё равно очень ему сочувствует. Их свинье нужен терапевт, работающий с посттравматическими расстройствами.

Ей опять слышится звон. Как странно.

Взгляд поднимается по стройным ногам.

Её муж опирается рукой на косяк, осматривает её с макушки до пят. Всё те же узкие бёдра, широкие плечи. Тугие мышцы рук, кончики чернильных созвездий у роз на предплечье. Его длинные волосы до подбородка небрежно зализаны назад, а домашняя футболка и штаны испачканы мукой. На лбу мимические морщины, глубокие. Уголок губ привычно дёргается, выявляя складку, и Гермиона краснеет. Жар поднимается от груди к щекам. Спустя столько лет её сердце всё ещё ускоряет свой ход, когда их взгляды встречаются. У Гермионы появились первые седые волосы и заломы у губ, но чувства к Драко будто существуют вне времени.

— Как твоё интервью?

— Кошмар, боггарт и дементор! Всё вместе! Твоя подруга…

— Не только моя.

— Ладно! — бурчит Гермиона, когда правая ладонь Драко ложится ей на талию и поглаживает поясницу, а левая взлохмачивает макушку хихикающему Полу. — Катастрофическое отсутствие мозгов у младшего поколения журналистов магической Англии поражает меня.

— Она спросила о твоём возрасте?

— Он! И хуже — Ибрагим не подготовил ни одного вопроса, касающегося профессиональной деятельности.

— Ибрагим подвёл тебя, мамочка!

— Ибрагим, наверное, был испуган. Всё-таки перед ними была сама жена Драко Малфоя. Не все могут похвастаться таким достижением, любимая.

— Быть твоей женой не достижение, а головная боль.

— Уже десять лет, как ты справляешься?

— Еле-еле. Мои чувства к тебе спасают ситуацию.

— Оказывается, у тебя есть чувства, а не только головная боль?

— Ты действуешь мне на нервы.

— Я искусно играю на струнах твоей нервной гитары. А вместе со мной наши сыновья. Эдвин особенно.

Гермиона зло прищуривается, вызывая у него гортанный смешок.

— Так и знала, что ты это скажешь. Ненавижу тебя.

Он оставляет поцелуй у уголка её губ:

— Ты не можешь ненавидеть меня. Я приготовил печенье.

— Моё любимое?

— Ага.

— Ненавижу тебя чуточку меньше, — Гермиона касается его щеки тыльной стороной ладони, ощущает щетину и краем глаза снова улавливает движение мантий слева. — Как Нарцисса?

— Ушла пить Мартини с мамой Панси в «Медузу». Локс умудрился протащить редкие водоросли в карманах мантии. Магическая таможня Франции допрашивала её час.

— В следующий раз ей точно понадобится что-то покрепче? — Пол выпутывается из её рук, чтобы подхватить Марка и унестись в гостиную. — Она должна согласиться забрать их в следующем месяце на выходные, пока мои отдыхают в Австралии. Я заказала у Гарри портал в Алгарве[57].

Драко поднимает брови, притягивает её ближе к себе и проводит губами по ушной раковине:

— Я никак не могу забыть тот вечер под звёздами на берегу.

В низу живота тянет, мурашки расползаются по затылку. Она вспоминает вчерашнюю ночь, и её губы около его бедренной кости.

Пальцы касаются шеи, прежде чем легко оттянуть светлые пряди. В ответ Драко блаженно прикрывает глаза, а Гермионе хочется подняться на второй этаж и запереться от их детей на десяток чар хотя бы на час.

— Лучше объясни мне, почему наша свинья вдруг приобрела аконитовый окрас?

Он забавно морщит нос, прежде чем выпустить её из объятий и отправиться к мантиям. Гермиона скрещивает руки на груди, наблюдая за происходящим и упираясь затылком в стену.

— Потому что… — рука Драко ныряет в складки ткани, раздаётся короткий возмущённый писк. — Локс забрал краситель для безе и почему-то думал, что я не замечу этого! Очень хитро! Иди-ка сюда, неудавшийся Салазар!

Ладонь Драко смыкается вокруг лодыжки Локса и поднимает его. Вверх-вниз. Выражение лица её мужа можно классифицировать как «не могу решить, это заслуживает наказания или похвалы», поэтому Гермиона не торопится читать нотации. Локс улыбается беззубым ртом. Уголки губ фиолетовые, а по рукам расползаются тёмные пятна. Никого довольнее она в своей жизни не видела.

— Привет, мам! И э-э-э… Прости, пап! Ты оценил?

— Нет.

— Ой.

Тяжёлый обречённый вздох. Гермионе остаётся смириться с тем, что помимо сборов ей придётся искать способ вернуть её любимой свинье нормальный цвет. В её доме — дурдом, но она любит его. Да, точно-точно любит его.

Реальна ли её жизнь? Или сейчас она барахтается в фантазии, скрывающей от неё реальность?[58]

Очень похоже на фантазию, которая обитает в мозге её сыновей-близнецов. Уже час они с Драко пытаются найти пропавший портал, не реагирующий на чары призыва. Час, за который она успевает перебрать непарные носки Эдвина, наступить на конструктор Пола и взвыть от боли, обнаружить свой зелёный парадный костюм не в том месте, куда она его повесила, и найти метлу Локса в гостевой комнате. Точнее, её две части и общипанный хвост. Гермиона прячет части метлы обратно под кровать и решает, что эта новость прибудет в их дом после свадьбы Блейза и Дафны. Сейчас Драко и так путешествует по амплитудам раздражения, и ему ни к чему знать о её находке. Сюрпризов на сегодня достаточно.

Экспериментальное зелье Рона, помогающее вернуть натуральный цвет живым объектам, куда-то пропало с верхней полки с приправами. Возможно, оно в шкафчике на кухне с редкими склянками, запертом на замок на случай нападения двух проказников. Может, Гермиона предусмотрительно положила туда портал и просто забыла об этом?

— Они сильно обидятся на нас, если вместо их свадьбы мы предпочтём диван и попкорн? — стонет Гермиона, переставляя тома на полке. — Где же, гоблин дери, этот портал…

— Очень сильно, — смеётся Драко. — Мы ждали этого события… Сколько? Пятнадцать лет! Блейз, к тому же, хочет показать всему миру, насколько гениален его свадебный торт.

— Сколько человек они пригласили? Напомни.

— По ощущениям всё светское общество магической Великобритании, даже Ринго получил приглашение.

— Мерлин, я не уверена, что выдержу поток сплетен изо рта Джессики. Каждый раз я думаю, что смогу, и каждый раз у меня вырывается что-то грубое.

— Тем не менее, с её мужем ты общаешься крайне увлечённо.

— Перестань, Драко, — довольно хмыкает она. — Ринго хорошо разбирается в музыке, и это не повод для ревности.

Она знает, что он поджал губы, хотя и не видит его лица. Всё это не всерьёз. Это их давняя, знакомая игра, ничего более. Она делает вид, что ревнует его к Дафне, а он мстит ей, когда Гермиона случайно сталкивается с его бывшим коллегой, который перестал играть в квиддич уже как лет десять назад и занимается виноделием.

— Сколько раз они сходились и расставались?

— Десять.

Гермиона переводит на него сконфуженный взгляд, и Драко пожимает плечами:

— Что? Не к тебе Блейз бегал с жалобами, когда Дафна не желала поддерживать его в кондитерском бизнесе. Я хорошо запоминаю детали. Мне стукнуло сорок, а не сто.

— Весь прошлый месяц Дафна подробно описывала мне, как они не могут поделить комнату в их новом доме. Блейз хочет сделать ещё одну кухню, а Дафна библиотеку-кабинет с её опубликованными работами.

— Благодари Цирцею, что наши интересы настолько разные. Это делает наш брак счастливым, любимая.

— Я просто никогда не позволю тебе хранить твои мётлы в доме, Драко. К слову, почему они сейчас на первом этаже?

— Мы с Эдвином летали сегодня утром.

— Мы договаривались.

Драко игнорирует её выпад, на что ей остаётся нахмуриться и продолжать перебирать подушки в поисках заветного колокольчика. Она забирает ноутбук с кровати и ловит на себе внимательный взгляд Драко. Его палочка, складывавшая её бельё в чемодан, останавливается. Глаза сужаются.

— Ты же не будешь брать его, да?

Гермиона приоткрывает рот и аккуратно возвращает взятое обратно:

— Мне надо закончить статью про серый рынок сбыта жал виверн в Эфиопии. Сроки горят.

— А мне надо надирать задницы ленивым юнцам за их отлынивание от тренировок, но почему-то сейчас я в отпуске и планирую посвятить всё свое внимание тебе. Оставишь своё чудо магловской магии дома. Поняла меня… — светлая бровь изгибается, и Гермиона знает, что это за этим последует. — Грейнджер?

Драко называет её по фамилии только в тех случаях, когда хочет показать, что недоволен ей. К драклам его.

— Я тебе не «Грейнджер», — шипит она. — Я не виновата, что мою работу можно брать с собой.

— Ты не будешь брать с собой ничего, кроме того, что я сложу в этот сундук, Грейнджер.

— Ты…

— Тебе нужно зелье от боли? — буднично спрашивает Драко, оглядываясь на гардеробную. — У тебя менструация начинается через два дня. Жалко, что свадьба не выпала на твою овуляцию.

— Невыносимо.

— Ты сказала «заботливо»?

— Перестань следить за моим циклом. Я знаю, зачем ты это делаешь!

Драко невинно пожимает плечами, будто не заводит тему о четвертом ребёнке раз в месяц, пытаясь изменить её мнение.

— Мне просто хочется увидеть, как женщина берёт кубок мира по квиддичу. Что в этом плохого?

Гермиона закатывает глаза и решает удалиться из комнаты, пока они снова не начали спорить.

— Я соглашусь, если только ты сам выносишь и родишь её, — фыркает она. — Пойду поищу портал в комнате Эдвина.

Комната Эдвина встречает её по-привычному запертой дверью, вырезанной из журналов Rolling Stones[59] надписью «Человек, который продал мир»[60], порванной надвое фотографией Курта Кобейна и колдографией солиста «Ведуний», высовывающего язык. Около ручки приклеен Драко в форме «Уилтширских гадюк» с тренировки. Раритет — сейчас бы колдо Криса могло улететь за круглую сумму на аукционе за миллисекунды.

Её сын вправду перенял увлечения обоих родителей. Каким-то образом главная проблема их с Драко первого ребёнка — выбрать, куда именно двигаться. Эдвин мечется между Слизеринской командой по квиддичу, проектом по нумерологии и занятиями музыкой. Когда ему было десять, Гермиона показала ему, как пользоваться аккордами. Дедушка же поспособствовал развитию интереса, и теперь Эдвин предпочитает посвящать все летние каникулы разучиванию песен на гитаре, игре в квиддич с Джеймсом и закатыванию глаз на любое родительское предложение провести время вместе.

Гермиона стучит в дверь, и в ответ получает неприветливое молчание.

Что ж.

Эдвин постоянно жалуется, что близнецы без спроса берут вещи из его комнаты, и ему явно не нравится, как часто Драко заглядывает к нему, чтобы спрятать её подарки. Всё же сегодня Гермиона вынуждена нарушить его личное пространство, иначе Блейз с Дафной не простят их, и её следующая книга опозорится на рынке, потому что на неё напишут разгромную мстительную статью.

Заклинание отпирает замок, и Гермиона прокручивает холодную ручку. Её встречает трогательная картина: пальцы Эдвина перебирают струны, светлые платиновые кудри закрывают глаза, губы с пирсингом двигаются в беззвучном шёпоте.

Красивый.

Она помнит, как год назад Драко наотрез отказался пойти с Эдвином в тот тату-салон, где набил свои неприкосновенные розы. Рациональные доводы, что их старший сын всё равно найдёт способ проколоть себе губу, но в случае запрета в один прекрасный, не предвещающий беды день им придётся экстренно ехать в Мунго из-за сепсиса, переубедили его. Все вместе они прибыли в желанное место: Эдвин получил свой первый прокол, а Драко добавил к розам ещё кое-что.

Курносый нос в веснушках морщится, когда Эдвин касается ладонью огромных чёрных наушников — её подарок на рождество.

Похоже, она стала свидетельницей сокровенного и тайного события.

Гермиона замирает в проходе, чтобы полюбоваться им. Лучи горячего красного солнца падают на его переносицу сквозь жалюзи. Дымчатый румянец ласкает высокие скулы. Его светлые, светящиеся алым ресницы трепещут — он растворяется в музыке.

В эту секунду ей видится чудо — она никогда бы не смогла передать словами, насколько любит его. Когда у неё не было детей, а был только Драко… Гермионе представлялось, что её любовь к нему выкручена на максимальную громкость.

Как же она ошибалась. С рождением Эдвина к ней пришло понимание о безусловном, самом сильном и подминающем всё на своём пути чувстве. Эдвин учил её многому: только с ним она впервые разрешила себе погрузиться в эмоции, от которых пыталась прятаться.

— Дорогой…

Молчание.

— Дорогой, ты не видел портал? Мы с папой никак не можем найти его.

Эдвин пристукивает ногой, но не отвечает ей.

— Эдвин Уильям Малфой, ответь мне немедленно!

Её старший сын вздрагивает, быстро стягивает наушники и хмурит брови. Её уверенный взгляд встречает карий и серый глаз — гетерохромия[61] оказалась неожиданным сюрпризом после его рождения, но сейчас Гермиона даже не замечает её.

— Мама! — зло кривится Эдвин непривычно низким, сломанным голосом. — Сколько раз я говорил тебе, что ты должна стучаться, прежде чем входить!

— Прости… — она поднимает руки в мирном жесте. — Я стучалась, честно.

Он вздыхает, убирает гитару с колен и падает на кровать. Всем видом показывает, что не готов к общению, и ей лучше закрыть дверь с обратной стороны. Как бы не так.

Гермиона оглядывает аккуратную спальню: заправленная светлая постель, плакаты на стене развешаны по величине от маленькой открытки с черепами и розами до огромного с братьями Галлахерами[62], коробочка с разноцветными медиаторами, кривая кружка, слепленная братьями после похода в Британский музей, и их семейная колдография из Парижа. На фоне Триумфальной арки Драко обнимает её беременную близнецами, а Эдвин поедает эклер и щурится.

— Что нужно? — тихо бурчит он в предплечье. — Я почти подобрал аккорд, а ты сбила меня.

—Ты не видел портал?

— Тот бл…

— Эдвин!

— Тот драклов колокольчик? — он кривится, и эта эмоция так сильно напоминает ей молодого Драко на шестом курсе. — Пол и Локс носились с ним до их отъезда. У меня почти отвалились уши.

— Боже, за что… — выдыхает Гермиона и устало валится рядом с ним. — Заберите меня кто-нибудь в райский город, заберите меня[63]…

— Древнее.

— Это классика, Эдвин.

— Кобейн круче.

— Жалко, что в моём подростковом возрасте я была занята поиском крестражей, а не нытьём под песни Кобейна.

— Я не ною.

— В этом, мой дорогой, ты один в один — твой отец.

Эдвин издаёт саркастический смешок.

— Мерлин, даже смех…

— Я никогда не отращу длинные волосы.

— Твой папа тоже так говорил, и что ты видишь сейчас?

— Мне нравится, когда ты… Хм, дракл, — он медлит, ловит рукой солнечный зайчик, прежде чем неуверенно продолжить: — Знаешь, мы продвинутой группой с мистером Лонгботтомом разучивали патронус… И… И я выбрал воспоминание, когда мы смотрели «Сияние» втроём на весенние каникулы. Только мы втроём, потому что двое оболтусов спали. Папа сидел в твоих ногах, пока ты заплетала ему косу. Ты постоянно раздражалась, когда он дёргался от пугающих моментов. Но было так… Так тихо. Так тихо и спокойно. Я запомнил тот вечер.

Гермиона прячет улыбку, потому что Невилл написал ей о патронусе Эдвина сразу же, как у того получилось создать его.

Тем не менее, она всё равно спрашивает сына:

— У тебя получилось?

— Патронус. Конечно! Ты, правда, думаешь, что я не смог бы, мам? Я лучший ученик в классе.

— Как самоуверенно.

— Не ожидал, что это будет лиса.

— Почему?

— Напоминает мне кое-кого.

Кое-кого.

Она решает не пугать его расспросами, поэтому они оба погружаются в уютное молчание.

Эдвин после небольшой паузы поворачивает к ней голову:

— Ты выглядишь устало, мам, а мы ведь даже не выехали.

Гермиона зажмуривается и наслаждается пятнистыми кругами под веками. Ещё минутка отдыха, и она продолжит поиски портала.

— Давай продадим Локса и Пола за еду. Погода улучшится[64].

Она не успевает сдержать смешок. Мерлин, она обожает своего старшего сына. Это был и вправду лучший подарок в её жизни, пусть и не совсем ожидаемый.

— Долго уже разучиваешь песню?

— Почти закончил.

— У тебя в последнее время сердце в коробочке[65], мой дорогой, — шепчет Гермиона. — Ты почти не разговариваешь со мной.

Эдвин поворачивает голову, упирается взглядом в потолок и трёт глаза.

— Я… Я пытаюсь понять, что я должен делать после школы, мам.

— Но ещё целых три года…

— Мне надо выбрать что-то одно, чтобы преуспеть! — восклицает Эдвин нетерпеливо и сжимает губы в тонкую линию. — Что-то одно, иначе я распыляюсь.

— Кто сказал?

— Папа говорит, надо выбрать что-то одно, иначе я не преуспеваю ни в чём. Он хочет, чтобы я строил карьеру в квиддиче… Я отлично гоняю мячи. Легче лёгкого. Это перспективно, много галлеонов в карманах. Да и мы выигрываем каждую игру, но…

— Но…

— Мне так нравится возиться с вычислениями! Профессор Лайм пообещала мне дать доступ к запретной секции на пятом курсе, чтобы я доделал проект о силе боевых чар, — Эдвин надувает губы. — Иногда мне кажется, будто моя голова взорвётся. Я перегреваюсь.

Гермиона убирает светлую кудряшку с его лба.

— Вроде, холодная, нет?

Эдвин издаёт страдальческий стон:

— Ты ничего не понимаешь!

Гермиона наблюдает за тем, как грозно съезжаются брови на его переносице. Перевернувшись на бок, она заговорщически шепчет ему на ухо:

— Знаешь… Твой папа ещё до твоего рождения хотел сделать из нашей семьи квиддичную сборную, поэтому я бы не стала всерьёз воспринимать хоть что-то из его слов.

Уголки тонких губ Эдвина опускаются, и сердце Гермионы пропускает удар.

— Он очень сильно расстроится, если я не выберу квиддич.

Конечно, Драко расстроится. Увы, не всё в жизни бывает так, как хочется звезде Драко Малфою. Иначе у них было бы уже шесть детей, а не трое, а ещё в их саду появилось бы необъятное поле для квиддича. Драко часто грустит из-за огромного списка вещей, которые Гермиона не позволяет осуществлять по желанию его самодовольного высочества. Слава Мерлину, она создана, чтобы напоминать ему о жизненных реалиях, и в случае необходимости о желаниях их детей.

— Переживёт. Твой отец занимался куда более бесполезными вещами в твоём возрасте.

— Например?

— Обзывал одну умную кудрявую ведьму. Не делай так. Не лучший способ ухаживаний.

Лицо сына озаряется лукавой улыбкой.

— Я хочу любить свою девушку так же сильно, как он любит тебя.

— Ого. Девушку? — Гермиона набирает в лёгкие больше воздуха. — Мы не лучший пример, солнышко.

— Он выписывает стихи из магловских сборников, чтобы потом зачитать их тебе. Я знаю, потому что он постоянно просит меня забить нужное имя в поисковик, если его не устраивают те, что на бумаге. А ты раздражаешься, но всё равно слушаешь, потому что втайне тебе это нравится. Я прав?

— Да… Эдвин, ты прав.

— По мне, отличный пример. Лучший пример.

Боже…

Гермиона хочет прижать его к себе и поцеловать, но как только она тянется к нему, Эдвард вскакивает с кровати.

— Я уже взрослый, мам. Перестань!

— Ладно, — рука Гермионы падает на подушки. — Если ты настолько взрослый, тогда помоги другим взрослым найти этот… Драклов портал!

В жизни Гермионы Грейнджер было много поводов для беспокойства: многие из них никогда не должны были случиться, но один всё же грозил произойти в скором времени, если этот драный портал не попадётся ей на глаза. Она находит пустой бутылёк зелья, блокирующего магию, в раковине, и фиолетовые капли-улики доказывают ей, что именно туда близнецы додумались добавить пищевой краситель. Понятно, почему храпящий у камина Марк так и не поменял цвет после инъекции.

— Тут осталось безе, будешь? — зелья из подарочного экспериментального набора Рона выстраиваются на столе от взмаха палочки. Гермиона передаёт сыну тарелку, и тот довольно закидывает печенье в рот. Рваное сиреневое пятно расползается по его футболке паутиной, но чёлка непривычно зализана назад, как у Пола. Впервые за месяцы. В последний раз Гермиона заставила причесаться Локса, когда отправляла его к своим родителям:

— Надо бы всё-таки взять запасной комплект белых рубашек.

— Я подыхаю с голоду… Я помираю от голода, мамочка!

Подозрительно. Локс никогда не называет её «мамочка». Она шарит рукой по полке, но пальцы так и не встречают холодный металл — безнадёжно.

Руки в пятнах обхватывает зелье в ромбовидном флаконе, и Локс громко читает этикетку:

— Левитация. Для чего это, мамочка?

— Это дядя Рон прислал, чтобы папа попробовал. Помогает совершать прыжки на метле, чтобы дотянуться до снитча. Может, скоро Рон запатентует его.

— Вау! Очешу… Просто одраконительно, мамочка! Ты не хочешь рассказать мне, а какие ещё зелья прислал дядя Рон? — Локс скрывает ухмылку за улыбкой. — Пожалуйста?

— Для чего же тебе эти данные?

— Ну… — его серые глаза хитро сверкают. — Это для моего нового изобретения, мамочка.

Членовредительского изобретения, не иначе.

— Надо же, — Гермиона упирает руки в бока и прищуривается. — Расскажешь мне… Что это за изобретение, Пол?

Он закусывает нижнюю губу, чешет нос и кивает.

Мерлин, неужели он правда думает, что сможет обдурить её? Пол бы представил ей целый проект с презентацией на огромном ватмане, прежде чем попросить её о таком.

Хотя Пол и Локс абсолютно идентичны внешне, их характеры противоположны. Однако это не мешает им работать сообща, чтобы усложнять всем вокруг жизнь. Локс придумывает идеи, а Пол воплощает их — настоящие Якоб и Вильгельм[66].

Пол напоминает ей отца, открытый и любознательный. Наверное, даже будучи взрослым, он не утратит детской игривости. Локс же сложнее. С ним бывает настолько трудно — голова взрывается. Гермиона не представляет, как переживёт его переходный возраст, если даже Эдвин, идеальный ребёнок, проявляет антипатию ко всему, что с ней связано.

По ощущениям Локс больше всего похож на Нарциссу, но Драко говорит, он — копия Гермионы. Он вправду упрямый, по-своему умный, но Гермиона никогда не была столь взбалмошной. Она точно не подбивала никого из друзей взрывать стену, а Локс сделал это без зазрения совести. Тем не менее, иногда в его глазах застывает взрослое выражение, которое Гермиона никогда не встречала раньше у своих детей. Будто все его трюки и обманки — способ скрыть от мира то, насколько он на самом деле чувствительный. Локс переживает больше всех, когда они с Драко ссорятся, пусть и старается скрывать это всеми силами. Его сложно ранить словами или реакциями, как Пола, но довольно просто обидеть поступками.

Сын мечтательно поднимает глаза вверх.

Ох, Гермиона точно знает, какого именно характера происходят вычисления в мыслях Локса. Они могут привести к человеческим жертвам, если дать им развиться достаточно.

Она наблюдает за ним минуту, давая купаться в мнимой иллюзии контроля.

— Я хочу…

Гермиона выхватывает тарелку у Локса и прерывает его:

— Оттого, что ты расчесался, я не спутаю тебя с Полом. Даже не надейся!

— Но дядя Марк же путает! — обиженно супится он. — Постоянно! В прошлый раз мы его сильно напугали, когда он принёс подарки. Он даже немного расстроился.

— Вы хуже пикси. Нельзя так издеваться над дядей Марком.

— Ладно, мама, признай… Моя маскировка была хороша?

— Нет.

— Почему вы с папой настолько скучные сегодня? — болтает ногами он и облизывает липкие пальцы. — Все слишком нервные. Мне такое не нравится.

Гермиона убирает волосы с лица, вздыхает и закрывает шкафчик:

— Мы потеряли портал, проказник. Эдвин сказал мне, что вы играли с ним до отъезда. Есть идеи, куда он делся потом?

Локс чешет подбородок, ёрзает. Когда он скрещивает руки за спиной, Гермиона сразу же подозревает что-то неладное.

— Локс…

Его взгляд скашивает в сторону мирно храпящего Марка.

Мерлин, путь это будет не то, о чём она думает. Пожалуйста.

Она готова молить Мерлина, чтобы её рациональные выводы оказались ошибочны.

— Ты будешь ругаться.

Чёрт. Начало куда хуже, чем она предполагала.

— Что вы сделали, Локс?

— Ну, мам. Ты будешь ругаться.

— Говори немедленно!

Локс прячет взгляд, прежде чем пробубнить себе под нос:

— Мы засунули колокольчик в кекс сегодня днём, и Марк сожрал его.

— Вас могло выбросить в море! Или ещё хуже где-нибудь посередине безлюдного острова! Невероятно безответственно! Почему вы взяли портал без спроса? Мы с вами обсуждали, как надо обращаться с магическими предметами!

— Да ладно тебе, любимая! — лениво тянет Драко из-за угла. — Блейз и Дафна бы точно не оставили их бездомными.

Гневный уничтожающий взгляд в сторону Драко заставляет его замолчать и сменить тон:

— Вы поступили ужасно не продуманно, Поллокс[67]. Мама права. После свадьбы никаких ночёвок у Поттеров!

— Эй! Нечестно! Нет! Несправедливо! Не очень то и хотелось!

— Спасибо, Драко.

Пол и Локс смотрят по любой траектории, которая не включает их родителей. Уже десять минут Гермиона отчитывает их. Она негодует, пытается успокоить гнев, обрушившийся на неё лавиной, напоминает им о правилах безопасности и старается придумать способ добраться до Шотландии без портала.

Как, гоблинова мать, она должна достать колокольчик из Марка? Как?

— Мамочка, но… — начинает было Пол. — Мы сделали по глотку зелья дяди Рона, чтобы магия портала не действовала…

— Ещё хуже! Вы знаете его побочные эффекты? Вы могли превратиться в огромных жаб с бородавками или сиамских свиней-близнецов!

— Свинюшками быть здорово! — хором произносят близнецы, и Эдвин в кресле сдерживает рвущийся наружу смех. — Можно бесконечно есть! Всё! Особенно шоколадных лягушек и шипучки!

Гермиона качает головой. Почему у таких прилежных и целеустремленных родителей получились такие безбашенные и непослушные дети?

Её старший сын закидывает ноги на журнальный столик, на что Марк со звоном (теперь она понимает, что ей не слышалось) спрыгивает с его колен и удаляется на своё привычное место.

— Немедленно спусти ноги со стола, Эдвин! Сколько раз я говорила тебе!

— Эй, а я тут при чём? — возмущённое восклицание, нахмуренные брови и наконец-то снятые наушники. — Я же помог обнаружить портал? Нет?

— Ты положил свой костюм, как я тебе сказала? Я не нашла его!

— На… — он глотает слово, когда Драко угрожающе поднимает брови от начала фразы. — Какая, к драклу, разница? Это свадьба, зачем мне костюм? К чему эти обычаи наряжаться ради устаревшего любовного обряда! Никто так не делает! Если я что и возьму, так это пижаму[68]!

Драко тут же обращает к нему взгляд холодных серых глаз:

— Эдвин, ты сейчас же поднимаешься наверх и сложишь костюм в свой багаж, как сказала тебе мать!

— Но…

— Быстро.

Злой, с пылающими щеками и дрожащими губами, Эдвин откидывает книгу с колен и вылетает из комнаты.

Хотя бы одна проблема из бесконечного списка решена. Это она ещё не пыталась впихнуть Локса в парадную мантию и обувь и причесать его.

Близнецы перешёптываются на диване, и Гермионе хочется расплакаться. Такая глупость, но ещё чуть-чуть, и она вправду разрыдается в собственном доме.

Тёплые крепкие руки притягивают её к себе. Драко оставляет лёгкий поцелуй на её лбу, и она оттаивает в его руках.

— Выбирай фильм, любимая. Если ты, конечно, не хочешь линчевать Марка. Я бы не отказался от presunto[69], но…

Она поднимает голову, чтобы поймать взгляд внимательных глаз и вяло произнести:

— Хватит. У меня есть идея, но она безумная.

— Безумная? — хрипло смеётся Драко. — Что, гоблин дери, может быть безумнее этого вечера?

Единственное, что мешает близнецам выколоть друг другу глаза, — Эдвин, который страдальчески выполняет роль щитового заклинания на заднем сидении. Он спускает «лунатики»[70] с макушки и Гермиона решает не задаваться вопросом, где сын достал их. Иногда лучше находиться в блаженном неведении.

Гермиона пытается разобраться с приборной панелью, пока Драко со скептическим выражением лица крутит ручку, чтобы закрыть и открыть окно. Марк высовывает морду наружу, довольно хрюкая, — видимо, он ностальгирует по своему прошлому, не обременённому парой мучителей. Он постепенно становится всё менее фиолетовым, но зато при каждом движении всё ещё можно услышать еле заметный звон. Есть надежда, что приём у магозоолога не понадобится, и всё разрешится через час-другой естественным образом.

Рон хорошо поработал над машиной: внутри есть что-то похожее на магнитолу, даже лампочка топлива не сломана, а горит уверенным зелёным огоньком. Сиденья обиты новой светлой кожей, пахнущей цитрусовыми, на месте все зеркала и все кнопки на приборной панели заменены на новые, сияющие, чёткие и гладкие. Друг так и сохранил смехотворные названия, но теперь Гермиона хотя бы знает, какое значение у каждого.

Когда она смотрит в зеркало над головой, Пол и Локс пытаются разорвать их любимое плюшевое одеяло в сердечко. Ткань растягивается, заставляя Эдвина сделать раздражённый вздох.

— Это моё!

— Нет, моё!

— Отдай мне! Я родился первым! Я старше, ты должен меня слушаться!

— Нет, это я старше! А ты… А ты… А ты никогда не окажешься на вкладыше, ясно тебе! Я умнее, чем ты!

— Мам, скажи ему, что я старше!

Эдвин, не выдержав, вырывает одеяло из рук близнецов, на что те издают оглушительный писк. Драко морщится, а Гермиона упирается лбом в руки, сложенные на бежевом руле.

— Я самый старший, и, если вы двое не заткнётесь, я выкину вас из окна этого Мустанга, когда мы будем пролетать над Темзой, чтобы вас слопало Лох-несское чудовище!

— Эдвин, Лок-несское чудо… Чудовище водится в Шотландии! — деловито поднимает подбородок Пол. — Это знают даже первокурсники! Правильно, папочка?

— Оно Лох-несское, умник, — бросает Эдвин. — Научись произносить слова правильно, прежде чем кичиться знаниями.

— Мам, Эдвин грубит нам! — вмешивается Локс. — Он обижает нас!

— Эдвин, дорогой, спрячь одеяло в мой сундук в багажнике, пожалуйста! — Гермиона нажимает на кнопку, и левая дверь приоткрывается. — Пол, пропусти брата!

Под возмущённую возню и жужжащие возгласы Эдвин выбирается из машины, а Гермиона, наконец, находит, куда вставить ключ зажигания. Вместе с этим указательный палец жмёт на квадратную кнопу, и мустанг подпрыгивает из-за открывшегося багажника.

— Наконец-то!

Пол и Локс на заднем сидении каждый смотрят в своё окно и молчат. Идиллия.

— Меня радует, что нам не придётся разбираться с портальной болезнью[71] Пола и Локса, — хмыкает Драко, наблюдая за ними в зеркало и поглаживая свинью по спинке. — И Марку вроде бы стало лучше.

— Ты прав. Хоть что-то хорошее. Осталось долететь до Шотландии и не врезаться в корову по пути или не быть пристреленными.

— Что?

— Забудь.

— Где ты нашла эту рухлядь? — спрашивает Драко, разглядывая надписи на горящих жёлтым кнопках. — Я думал, что Уизли заблокировали инициативу производить подобное в его чулане. О, гоблин, «Полёт Драко Малфоя»? Какое тупое название! Полное отсутствие фантазии — это диагноз.

— Это не мешает тебе пользоваться его зельями.

— Это жертва во имя моей любви к тебе, Грейнджер.

— Конечно.

— Зачем ты прятала мустанг в гараже?

— Это был сюрприз на нашу годовщину. Всё готовилось в тайне. Знал бы, как сложно было уговорить Рона сделать пятиметровый плащ-невидимку, чтобы скрыть мустанг от тебя и близнецов.

— Как мило, любимая. Сколько ты заплатила рыжему?

— Ничего.

— Уизли чудной.

Гермиона хмыкает, и мустанг издаёт приветственный рык, когда она поворачивает ключ.

— Но я кое-что отдала ему за помощь.

Драко хмурится — видимо, пытается понять, что такого ценного мог захотеть Рон в обмен на розовую «рухлядь».

— Ты расскажешь мне?

— Тебе лучше не знать.

— Почему это?

Потому что никто не захочет, чтобы их квиддичные потные мантии подвергались глубокому изучению в лаборатории «Маглочар» без их ведома.

У Драко Малфоя есть маленький секрет, и никто в мире никогда не похитит его.

Драко Малфой уже пятнадцать лет каждый день понимает одно — он самый счастливый сельмов сын[72] в Магической Великобритании. Да и не только на её территории. Драко Малфой счастлив на любом континенте, в небе и в вакууме. Небольшое количество заумных скучных идиотов могло бы сказать, что счастье найти легко, но Драко то знает, чего это ему стоило: скитаться, отталкиваться ввысь и падать, оглушительно больно падать, пока не найдёшь то, что действительно дарит тебе второе дыхание.

Это далеко не то, о чём многие мечтали бы. Или не то, что уже есть в его жизни: в конце концов он не выиграл мировой кубок по квиддичу, когда встретил Грейнджер, но с лёгкостью забрал его через год, правда уже как часть «Лиссабонских дьяволов».

Нет, Драко счастлив далеко не из-за славы или успешной карьеры с золотыми кубками и рекордами. Нет, и даже не потому, что он талантлив, умён и богат — это само собой разумеющееся.

Драклов вздор, чепуха и бессмыслица, скажи ему кто-то, что это главная причина, почему он открывает глаза каждое утро.

Вот голая хилая правда: ничего в его жизни не идёт в сравнение с тем, как его тело покрывается мурашками, когда по их спальне разносится хриплый и тягучий шёпот «Драко». Когда её пальцы сжимают его бёдра, а язык сплетается с его языком.

Драко счастлив каждое утро, когда Грейнджер открывает сонные глаза, чтобы согреть его и одновременно заморозить ступнями. Он счастлив, когда подушечки пальцев касаются её солнечных брызг-веснушек. Где-то там в глубине за карей радужкой — его солнце, которое он отважно, очень-очень давно спрятал в её сердце, чтобы никто и никогда не нашёл его.

Ему доставляет удовольствие выслушивать её занудные рассуждения о судебных процессах в Визенгамоте, в которых он не может запомнить с десяток имён. Или любоваться ей, когда она читает, перебирает струны на гитаре или стучит клавишами на своём страшном металлическом магловском монстре. Кто бы знал, что он будет скучать по старомодному ненавистному кожаному блокноту…

Нет ничего лучше, чем наблюдать, как меняется её тело с годами и важными датами. Ему нравится, как полнеют её бедра и грудь, и насколько сильно скачет её настроение во время беременности. И все те недостатки-неровности, которых она так стесняется: он боготворит их. Каждая складочка и растяжка, каждая морщинка и седой волос — всё это часть их истории. Драко надеется, что она согласится ещё на одного ребёнка, потому что его сыновья, конечно, чудесны, но он бы не отказался увидеть свою женскую копию. Если честно, он готов встать на колени и умолять Гермиону. Драко даже придумал имя, и Грейнджер точно оценит его фантазию.

Даже когда Гермиона плачет навзрыд или кричит на него, он рад. Даже когда больно и хреново, когда не хочется разговаривать, а только молчать — каждый отчаянный момент важен. Почему-то Драко знает, что без этого нельзя быть счастливым. По-настоящему точно нельзя — он уверен.

Он счастлив, когда Эдвин говорит своё первое слово и когда чуть было не бросается на него с кулаками, будучи четырнадцатилетним идиотом-подростком. Сын перебирает все допустимые проклятия, а Драко вспоминает, что его первое слово — не «папа», не «мама», и даже не «дай», а простое и выразительное «гоблин». Да, возможно, Гермиона была права, и стоило поменьше проклинать гоблинов, когда он пытался кормить его тыквенной бурдой.

Его сердце колотится, а мокрые пальцы сжимают древко метлы, тело вдыхает свободу миллионами пор, — небо любит его, но он счастлив, потому что Пол и Локс свешиваются с мëтел вниз головой и смеются-смеются-смеются. Не важно, что в результате близнецы падают и рыдают около получаса от ссадин, а Драко вынужден залечивать им колени и успокаивать их, стараясь быть мягче и терпеливее с Полом (как попросила его Гермиона неделей ранее).

Его счастье в двухстах километров, преодолённых на розовом мустанге от Лондона до острова Скай: он слушает блеющие тоской песни их старшего сына, пререкания и чавканье близнецов, сопение измученной фиолетовой свиньи на своих коленях и мычание Грейнджер в такт музыке за рулём.

Драко бы соврал, скажи он, что не наслаждается каждой грёбаной секундой происходящего абсурда.

В подобные моменты Драко знает, правда знает, что это и есть причина, почему он летает-ходит по этой Земле. Он здесь, чтобы собирать частицы особенных дней — таких, которые никогда не повторяются, — чтобы закупорить и сохранить, а когда придёт время — вспомнить.

Как он вспоминает, что впервые почувствовал, когда встретил её. Как она пришла на трибуны под расплавленным летним солнцем, сверкала глазами и скрипела ручкой в блокноте, а Драко застыл, чуть не упал с метлы, потому что вдруг — в этом взгляде он узнал миллионы тех образов, которые встречал до, любил до, и с которым хотел быть после.

Тогда у Драко не было слов, чтобы описать свои ощущения. Да и вряд ли он полностью мог осознать полноту своих чувств, но спустя пятнадцать лет он был готов восполнять каждый упущенный момент и говорить ей о том, насколько сильно он любит её.

Грейнджер вряд ли была на кого-то похожа, но он никогда и не сравнивал. Он не был её Гамлетом[73], а она точно не олицетворяла Офелию[74]. Да вряд ли кто-то из них мог влиться в семейство Монтекки или Капулетти[75], хотя их предыистория наводила на определённые мысли по этому поводу. Их отношения не были трагедией или сказкой со счастливым концом.

Нет, они были обычными — в чём-то жалкими, в чём-то особенными людьми — слабыми, сильными. Они делили поцелуи и держались за руки, мечтали и улыбались, бросались словами и уставали друг от друга, но эти долгие дни, наполненные столь простыми эпизодами, — вот, что меняло всё. В этом странном, несправедливом, жестоком мире Драко нуждался только в одном — засыпать и просыпаться рядом, чтобы повторять всё по новой. Главное — рядом с ней.

С ней Драко вряд ли бы смог хоть когда-нибудь насытиться-надышаться-начувствоваться. С ней Драко впервые понял, кто он такой вне оболочки страхов и сомнений, но одновременно это сильно усложнило их отношения.

В первые четыре года, когда он часто уезжал в Португалию на сборы и пресс-туры, а Гермиона стала редактором «Чернильного Феникса» и забеременела Эдвином, было невыносимо. В какой-то момент Грейнджер почти рассталась с ним или он с ней — точно не вспомнить — но после этой проклятой встряски Драко решил, что ничто и никогда не разрушит то, что они построили и создают до сих пор. Так, она согласилась обменяться с ним клятвами и одновременно уйти в декретный отпуск на год, пока он отыгрывал успешные игры и покупал им их первый дом. Он знал, чего ей это стоило и как сильно она наступила на свою гордость, но был благодарен ей.

Он хотел проводить каждый день, зная, что он возвратится домой и увидит её лицо. Каждый день жить жизнь и делиться с ней. Варить кофе и заправлять постель. Катать Грейнджер на метле и терпеть её раздражëнные вздохи-причитания по этому поводу. Раскладывать вещи, психовать на её кудри на его мантии и ненавидеть их горе-свинью (прошло пять лет, прежде чем Драко смирился с присутствием Марка в их доме и перестал игнорировать его). Драко желал обожать их детей: отчитывать сыновей за промахи и радоваться успехам. Он хотел читать вслух всей семьёй, ездить на выходные к Поттерам и привозить Нарциссу, чтобы та провела время с внуками. Драко хотел делать ещё тысячи обычных вещей.

Поэтому сейчас, несмотря на усталость и раздражение, он помогает Полу и Локсу разложить вещи, пока Грейнджер прячется в спальне их шатра от детей и Драко. Он знает, что ей нужно немного времени в одиночестве.

Драко счастлив дарить ей его.

— Пап, а мы можем полетать над болиной вей[76]? — Локс жуёт воротник футболки, болтая босыми грязными ногами, пока Пол с озадаченным видом рассматривает верх шатра, развалившись на деревянном полу.

— Нет, сейчас там свадебный шатёр, боггарт мой.

— Ну, божамнуйста.

— Если вы будете вести себя прилично, дьяволы, то мы с мамой отвезём вас к Старику из Сторра[77].

Его сын забавно сдвигает брови, как Грейнджер, когда над чем-то усиленно думает:

— Не гачу ехать к ставлику! Сдался омн!

— Ты дурак, Локс? Это же скала. Правильно, папочка?

Драко улыбается и кивает Полу, на что тот довольно подскакивает и принимается помогать ему.

Локс отпускает футболку и сдвигает брови ещё сильнее.

— Глыба старик! Ну и ну!

— У тебя башка полная шерсти книззлов, Локс! Это гора!

— А-а-а, гора-а-а, — задумчиво тянет он. — Тогда сойдёт!

— Папочка, а как работает эта палатка? Она с виду такая маленькая.

Дракл, он не умеет объяснять по-простому, у Гермионы обычно лучше выходит.

— Это заклинание незримого расширения, Пол. Оно увеличивает пространство внутри, оставляя с виду вещи маленькими.

— Я обязательно его выучу в Хогвартсе. Надо добавить его в мой список.

— Думаю, что мама научит тебя ему, — саркастично тянет Драко. — У неё много опыта.

— Это поэтому у нас в библиотеке вмещается больше книг, чем на первый взгляд?

Дракл, знал бы сам Драко, какие чары Гермиона наложила на их гостиную.

— Вроде того.

— Одраконительно!

Пол исчезает за своим открытым сундуком цвета фуксии, и Драко косится на второго близнеца. Тот мнёт пальцы, ёрзает и, видимо, не собирается раскладывать вещи из голубого сундука, как ни упрашивай, ни шантажируй и ни приказывай.

— Что у тебя на уме?

Он надувает губы:

— Я хочу спросить кое-что.

Драко вздыхает, встаёт напротив него и внимательно всматривается в задумчивое лицо Локса. Он чем-то обеспокоен, и Драко распознает этот паттерн. Грейнджер делает то же самое, когда не хочет говорить о своих эмоциях.

— Что тебя беспокоит? — серьёзно спрашивает Драко, касаясь его плеча, и тот вздрагивает от его прикосновения. — Что происходит?

— Я… — он делает глубокий вдох. — Ладно, не важно.

— Важно. Рассказывай.

Локс сглатывает, сжимает маленькие кулачки и взирает на него исподлобья встревоженным взглядом.

— Я переживаю за Марка. Он же не умрёт из-за портала, пап?

— Умрёт?

— Вдруг мы с Полом убили его, — тихо говорит сын. — Вдруг…

— Эй, самое худшее, что с ним может случиться, — у него будет запор, — Драко сжимает плечо сына крепче, чтобы заверить его. — Или он навсегда останется фиолетовой жирной свиньёй. Неплохо, да?

Локс несколько раз моргает, прежде чем прыснуть от смеха. В ответ Драко довольно ухмыляется.

— Я знал, что ты оценишь.

— Маме только не говори, — подмигивает ему Драко. — Но! Не смейте ему больше ничего скармливать. Боюсь, он слишком стар, чтобы пережить ещё один подобный опыт.

— Ладно.

— Что-то ты не звучишь уверенно.

— Слово Локса Малфоя!

— М-да, — скептический вздох, и Драко переводит взгляд на сундук, где только что сидел Пол. — Куда делся твой брат?

— Наверное, пошёл местность исследовать с Эдвином. Они что-то вычитали про бассейны феи[78] из путеводителя. — в следующую секунду Локс растягивает звуки, подражая ему. — Ску-ко-та смертная. Пойду поиграю с Марком что-ли.

— Ты помнишь, какая у вас завтра обязанность?

Локс оборачивается к нему, вскидывает руки и вскрикивает:

— Утопить всех в лепестках роз!!!

— Это серьёзно. Не подведите тётю Дафну.

— Ага.

В их спальне его встречает не Грейнджер, а пустая кровать с открытым блокнотом со столбиком записей (всё-таки нашла способ поработать), скомканные на полу вещи и сундук, словно пытающийся откусить кусочек ткани от его спортивной формы.

Улыбка непроизвольно появляется на его лице: Гермиона, как всегда, похищает что-то из его одежды, не спрашивая разрешения. Что-то никогда не меняется.

У него есть минута спокойствия — Локс увлечён обдумыванием способа испортить завтрашнее торжество, а Эдвин скорее всего увёл Пола в Долину фей для прикрытия (пока брат исследует почву на наличие благородных металлов, его старший сын скорее всего ухлёстывает за кем-нибудь, но не то, чтобы это его дело).

Драко садится на кровать и вытягивает левую ногу вперёд. Колено ноет, и он втягивает воздух сквозь зубы. Его колдомедик, назойливый мистер Профессиональный-спорт-убивает, советовал ему заканчивать карьеру ещё в прошлом году из-за разрушения хряща, но он упорно не слушал. Если Гермиона узнает, отчитает его и напишет письмо его новому капитану Антонио Гомесу на португальском, а Драко только-только удалось наладить с ним нормальные отношения.

Когда он разминает шею, делает несколько рывков назад руками и закрывает рот ладонью, чтобы поймать зевок, его жена выходит из ванной. Её влажные густые волосы заколоты наверх, румянец расползается от щёк до шеи, а его чёрная тренировочная футболка еле-еле прикрывает голые бёдра.

В эту секунду Драко хочет заставить её задыхаться. В мыслях он представляет, как она выгибается дугой на кровати, как поджимает пальцы на ногах и как раскрывает влажные губы, пока его пальцы ласкают её. Он гадает, надела ли она бельё после душа, когда Гермиона оглядывается через плечо:

— Болит спина? Пол и Локс опять пытались использовать тебя, как свою метлу?

Он усмехается, закусывает губу и хватает её за бедро, но Гермиона быстро уворачивается. Рука Драко падает на колено.

— Эй! Я ещё не закончила!

— Распусти волосы, — тянет он, чтобы после добавить шёпотом. — Пожалуйста.

Он всегда добавляет «пожалуйста». После стольких лет ему всё ещё нравится просить у неё разрешение. Они столько всего перепробовали в сексе, но ничего не действует на него лучше, чем Грейнджер, которая позволяет ему делать с ней невероятно развратные вещи.

Что-то никогда не меняется.

В ответ на его слова Гермиона касается рукой заколки и слегка прищуривается:

— Ты… Сейчас?

— Я не могу перестать думать о тебе с вечера. Ты очень сексуальна за рулём.

— Я для тебя всегда сексуальна, Драко. Даже, если это выходит за рамки разумного.

— Возможно.

Драко облизывает губы, снова обводит её тело взглядом: изгибы, очертания полной груди, и вся она трогательная и удивительная в этом ненужном куске ткани. Драко хочет спрятать поцелуи на её коже. Член в штанах напрягается сильнее, и он шире расставляет ноги, откидываясь на локти.

— Сядешь нормально?

Драко сразу же выпрямляет спину, а Грейнджер вытягивает заколку двумя пальцами — кудри водопадом спадают на его плечи, и он выдыхает вопрос:

— На тебе есть бельё?

Гермиона усмехается и качает головой. Он не может сказать это «да» или «нет».

Мерлин, это превращает его мозги в возбуждённую жижу — хотя у Грейнджер всегда такой эффект на него.

Сейчас он готов жадно внимать каждой её эмоции:

— Иди сюда, Грейнджер

— Научился командовать?

— Я хочу тебя.

— Ты специально не взял ни одного контрацептивного зелья, правда же?

— И это заставляет меня ещё больше хотеть тебя.

В её глазах отражается томительное тягучее возбуждение, но вместо того, чтобы поддаться ему, Гермиона обходит Драко и забирается на кровать со стороны его спины, быстро стягивает с него футболку и откидывает никчёмный предмет одежды прочь. Её грудь упирается в его лопатки, а горячее дыхание опаляет выступающие позвонки под натянутой кожей.

Когда он закрывает глаза, то всё ещё видит её лицо под веками. Что если он скажет ей сейчас, что она красивая или, например, заставит её прекратить, и что это будет значить? Как она отреагирует, будет ли дальше любить его?

Будут ли они и дальше превращать ночи в прикосновения? Будет ли она пахнуть как лунный свет, а её тело льнуть к его телу?

Её губы — его губы — смешанное дыхание.

Ладони ложатся на предплечья, вверх — огибают локти, поднимаются к плечам и сжимают их — Гермиона рисует знакомую, выученную наизусть карту. Для неё в нём давно не существует секретных мест, Драко на её открытых ладонях — нагой. Она вдавливает большие пальцы в его трапециевидную мышцу, потому что знает, как это действует на него. От мурашек у Драко перехватывает дыхание, и он резко распахивает глаза. Её ладонь нежно ныряет в светлые пряди, пальцы царапают кожу головы. Она несильно оттягивает волосы, заставляя закинуть голову назад и встретиться с её жаждущим взглядом. В паху невыносимо тянет, и Драко легко приподнимает бёдра, на что Гермиона игриво проводит пальцами по его ремню, но не торопится расстёгивать его.

Ему вдруг хочется, чтобы его кожа стала её и наоборот.

— Знаешь, — её губы касаются челюсти, а кончик носа трётся о скулу, рваные вдохи шевелят волоски у виска. — Я бы никогда не подумала, что перспектива ещё одного ребёнка будет настолько заводить тебя.

— Говорит человек, помешанный на контроле в нашей спальне.

— А ты против? Мне казалось… — она оттягивает его нижнюю губу зубами. — Ты делаешь всё, чтобы…

Драко ныряет в её рот языком, не давая закончить мысль и вызывая одобрительный глубокий стон. Какое-то время они целуются, мокро, медленно, чувственно, разделяя негу возбуждения. По правде, Драко обожает целовать Грейнджер вот так — время плавится под их пальцами, и секунды теряют значение.

Он умеет целовать её по-разному, знает, как дарить ей оргазмы и что может возбудить её до потери сознания, но каждый раз всё равно ощущает себя по-новому.

Она разрывает поцелуй, чтобы томно прошептать ему в рот:

— Ты ведь не случайно больше не стрижёшь коротко волосы, правда же?

Её ладонь еле-еле касается пресса, обводит светлые, почти невидимые шрамы, прежде чем остановиться у бельевой линии. Мышцы живота сокращаются, а Грейнджер низко посмеивается.

— Честно сказать, после того, что ты сотворила со мной после той месячной командировки, я отказываюсь.

— Хочешь повторить? — она мучительно медленно расстёгивает ремень, и Драко наблюдает за ленивыми движениями её пальцев. — Для этого тебе не обязательно иметь длинные волосы, Драко.

— У нас нет… — её горячая ладонь сжимает его член, и он издаёт высокий стон, откидывая голову ей на плечо и зажмуривается. — Блять.

Она проводит несколько раз насухо по стволу, целует в местечко под шеей, где бьётся пульс, прежде чем попросить:

— Трахни меня?

— Да, пожалуйста, — задыхается Драко, пытаясь сконцентрироваться на чем-то, кроме её руки в его штанах. Она издаёт самодовольный смешок, но он резко прерывает её: — Я хочу коснуться тебя. Сейчас.

— Хорошо.

Он оборачивается, падает животом на простыни, купается в горящем взгляде и подтягивает Гермиону к себе за лодыжку, заставая врасплох. Та изгибает губы, но поддаётся и опирается на локти, наблюдая за ними из-под ресниц. Ладонь ложится на голень, движется выше и выше. Гермиона раздвигает колени, а его пальцы обжигают её бедро с внутренней стороны, избавляются от ткани и открывают обнажённую кожу.

Драко убеждается, что под его футболкой нет ничего: он дразнит клитор, чтобы двинуть глубже и ощутить горячую влажность.

Ему хочется поймать этот первый почти-стон с её губ, но вдруг раздаётся стук.

Дверь приоткрывается, и Гермиона испуганно отскакивает от него, пытаясь натянуть футболку до лодыжек.

— Мам, пап, вы тут?

— Блять… — цедит Грейнджер, вскакивая в панике и спрыгивая с кровати. — Дракл. Стучитесь ко мне, стучитесь… Чёрт!

— Эдвин! — прочищает горло Драко, поправляет штаны и быстро застёгивает ремень. — Секунду. Не входи.

— Э-э-э, хорошо.

Грейнджер кидает в него скомканную футболку, а сама втискивается в штаны. Спустя минуту Гермиона призывает бутылку воды, пока он зализывает пятернёй волосы.

— Всё в порядке, дорогой, — говорит она, глубоко вздыхая и садясь на кровать, а Драко присоединяется следом, соприкасаясь с ней бедром. — Ты можешь войти.

— Простите… — щёки их сына становятся пунцовыми. — Я… Я прервал вас?

— Нет, что ты, дорогой, — тараторит Гермиона, снова делает глоток и выдыхает. — Мы просто…

— Обсуждали подарок на свадьбу.

— Точно, — кивает она. — Что-то случилось?

Он прячет взгляд, упирается спиной в закрытую дверь и стучит несколько раз затылком по дереву. Эдвин разглядывает потолок, будто там парят не свечи, а свисает кто-то живой. Драко ловит обеспокоенный взгляд Грейнджер. Его ладонь находит пальцы её свободной руки и сжимает их.

— Эдвин, ты что-то хотел?

— Я… Гоблин! — сын вздыхает, прежде чем опустить взгляд с потолка к мыскам. Его голос скукоживается. — У вас случайно… У вас нет контрацептивного зелья?

Его жена давится водой, а Драко лишь слабо приподнимает брови.

— К сожалению, дорогой, — мягко говорит Драко, проведя ладонью по затылку. — Мы с твоей мамой забыли его дома.

— А, да… Тогда…

Гермиона восстанавливает нормальное дыхание, прежде чем прямо спросить:

— А презервативы, которые я дала тебе?

— Очевидно, мама, раз я здесь, то не взял их! Гоблин, ты…

— Ладно-ладно! Не злись!

Степень неловкости в комнате нарастает, и Эдвин пятится назад, хочет было закрыть дверь, но Драко окликает его:

— Эдвин? Я знаю, где взять его.

Его сын нервно сглатывает.

— Подожди меня две минуты, хорошо? Я покажу тебе, где оно.

— Ладно.

Как только дверь за Эдвином закрывается, Грейнджер сжимает переносицу и несколько раз моргает.

— Ещё бы чуть-чуть, любимая, и мы бы нанесли неизлечимую травму нашему сыну.

— Молчи, — смеётся она, легко толкает его в плечо кулаком, а после произносит на грани слышимости. — Боже…

— Мы всегда знали, что это рано или поздно случится.

— Ему же всего четырнадцать! Мерлин, я… Я не готова, ещё вчера он прятался под столом с

«Историей Хогвартса».

Драко хмыкает. Ох, знала бы, какие у него фантазии были в столь юном возрасте. Хотя, нет, она знает, не правда ли?

— Ты знаешь, кто она или же… Ну? Хотя зелье. Он не стал бы, если бы…

Драко пожимает плечами:

— Откуда? Поттер? Уизли? Дракл его разбери.

— Выясни.

— Я не буду допрашивать нашего сына, Грейнджер.

Тяжёлый вздох.

— Ладно, ты прав.

Губы Грейнджер растягиваются в тёплой лукавой улыбке. Она подбирается к нему ближе. Ладонь давит на бедро в опасной близости к паху. Гермиона оставляет поцелуй на его щеке и убирает платиновую прядь за ухо:

— Хочу, чтобы ты трахнул меня, как вернёшься. Пойдёт?

— Тебе не надо о таком спрашивать.

*** От анисового абсента до виски из высокогорья: Драко перебирает бутылки, зная, что вместе с алкоголем Блейз обычно хранит зелья для экстренных ситуаций. Он обнаружил это, когда взял у него несколько уроков по миксологии[79]. У Драко к сорока неожиданно появилось новое увлечение, и Блейз был ценным источником информации. Видимо, в нём говорила нереализованная страсть к зельеварению, но иногда ему нравилось мешать алкоголь, выпекать и готовить.

Грейнджер на все эти действа смотрела со странной смесью влюблённости и презрения. Правда, она никогда не отказывалась от дракона-52[80], когда дети расходились по кроватям. Очень часто они, пьяные и смеющиеся, заканчивали обнажёнными где-то на кушетке в саду, но это уже другая история.

— Пап, а почему мы вломились в шатёр Блейза? — шипит Эдвин и боязливо оглядывается через плечо. — Как-то это невежливо.

— Я думал, что ты хочешь нарушать правила, — Драко находит рядом с пустой бутылкой рома пачку любимых сигарет и прячет её в задний карман брюк. — Или смехотворные анархические пикси обитают только в твоей голове?

— Эм, но нельзя же взять и украсть зелье.

— Почему? — ухмыляется Драко. — Поверь, Блейзу дела нет до контрацептивов. Особенно сейчас. Вряд ли он уже сбежит от тёти Дафны, хотя дракл его знает.

— Почему у них всё так сложно?

— Иногда по дороге к родственной душе можно запетлять.

— Родственная душа?

На лице Эдвина застывает озадаченность и нервозность, а Драко, наконец, находит нужный сосуд.

— Да, лови, — Эдвин чуть было не роняет зелье, а Драко достаёт сигарету из пачки и зажёвывает её. — Прогуляемся?

Сын медленно кивает, прячет найденное в карман толстовки и следует за ним в ночь, пахнущую тлеющим костром, зажжённым громом и открытыми нараспашку душами.

Вместе они забираются на небольшой каменный выступ, часть одной из скалистых гор, окружающих долину. В какой-то момент Эдвин обгоняет его, и Драко принимает его руку и позволяет подтянуть его наверх. Колено ноет, когда он устраивается рядом с сыном на вершине и зажигает сигарету от палочки. Эдвин глубоко втягивает воздух и обнимает себя руками, передёргивая плечами от порыва ветра.

— Будешь? — протягивает он сыну пачку, и тот неверяще косится на него, прежде чем отмереть и спрятать взгляд.

— Я…

— Ты думаешь, я не знаю, кто именно похитил пачки из нашего с мамой тайника неделю назад, — Драко затягивается, а после выпускает дым в небо. — Ты правда считаешь себя гением? Ты очень непредусмотрителен, Эд. Я выхожу на пробежку каждое утро в шесть, пока мама спит, и ты, видимо, забыл об этом, когда вломился в нашу гардеробную в шесть десять. Я как раз возвращался за тоником.

Эдвин морщит курносый нос, натягивает рукава толстовки на костяшки и вздыхает:

— Если честно, я хотел… Я принёс их Розе. Мы курили на заднем дворе Норы.

— И?

— Мне не очень понравилось.

— Я не про это.

Эдвин хмурится, нервно скашивает глаза в его сторону.

— А про что?

— Как там с Розой? — низко смеётся Драко, толкая сына плечом. — Удалось впечатлить?

— Не знаю, — коротко отвечает он. — Не уверен.

— Это для неё ты взял зелье?

— Папа! Гоблин! Я… — красные пятна проступают на его лице, и он издаёт страдальческий стон. — Какой отстой. Можно не…

— Ну? Для неё или нет?

— Да! Для неё!

— Вот оно как, — после небольшой паузы Драко усмехается, отряхивает пепел с сигареты и обращает глаза к смущённому Эдвину. — Дочка Уизли, серьёзно?

— О, Мерлин, — Эдвард натягивает на макушку капюшон. — Я не нуждаюсь в твоём одобрении.

— Она капитан сборной Гриффиндора по квиддичу, — качает головой Драко и снова усмехается. — Хах. Кто бы мог подумать. Как вы вообще уживаетесь?

— У нас всё отлично.

— Да уж видно, сердцеед.

Эдвин поджимает губы, а Драко снова затягивается. Они погружаются в напряжённое молчание. Сигарета тлеет оранжевой искрой, и Драко обращает взгляд к сутулому Эдвину рядом.

— Можно дам совет?

Сын мычит нечто нечленораздельное и старается не встречаться с ним взглядом.

— Если вы решитесь, ну… — Драко прочищает горло. — Если вы займётесь сексом, ты должен быть нежен, Эдвин. Это будет её первый раз, скорее всего, поэтому… Просто будь нежен. Ты же знаешь, как…

— Знаю! Мама рассказала всё о физической стороне до тебя полгода назад.

Конечно, Грейнджер рассказала. Он другого и не ожидал от неё.

— Дракл. Вот и прекрасно. Да. Хорошо.

Слышится взволнованный вздох:

— Джеймс сказал мне, что зелье — главное.

— У Поттера, как всегда, нет мозгов, — закатывает глаза Драко. — Что сын, что отец. Нет, Эд, зелье — мера безопасности, не более. Ты же не хочешь, чтобы я в сорок стал дедушкой рыжих… рыжих младенцев или как?

Разноцветные глаза расширяются от ужаса:

— Нет!

— Вот для чего зелье, — тушит сигарету Драко и устремляет взгляд в небо. — Но важно, чтобы вы делали не потому, что «надо», и не потому, что «Джеймс сказал» и не потому, что «все так делают», дорогой, — он слабо улыбается, прежде чем продолжить: — И ты, и она. Вы оба должны доверять друг другу и хотеть этого. Если вдруг она скажет «нет»… Ты должен остановиться и ждать. Уяснил?

Эдвин склоняет голову вбок и несколько раз трясёт ей, отчего его кудри подпрыгивают:

— Да, пап.

— Отлично.

Какое-то время они вслушиваются в шёпот ветра, пока Эдвин не спрашивает:

— А с кем ты потерял девственность?

— Ты точно хочешь это знать? — тянет уголок вверх Драко. — Точно-точно?

Эдвин кивает.

— С тётей Панси.

— О, бл…

— Следи-ка за языком!

— Отстой какой… — он мученически кривится. — Я зря спросил.

— Я предупреждал.

Эдвин указывает пальцем на небо, чтобы перевести тему:

— Там. Видишь созвездие близнецов?

— Ага.

— Поллукс — ярчайшая звезда в созвездии Близнецов.

— Как и твои братья, — тянет Драко. — Ярчайшие оболтусы из всех возможных оболтусов.

Эдвин сглатывает, набирает в лёгкие побольше воздуха и, видимо, решается на следующий вопрос:

— Пап, слушай… А мама беременна?

— Если бы, — грустно вздыхает Драко. — Твоя мать будет беременна только в том случае, если сама этого захочет.

— Помнишь, мы обсуждали имя?

— Да.

— Что ты решил?

— Нэнси[81]. Она построила Хаббл.

Губы Эдвина растягиваются в «его» ухмылке:

— Ей точно понравится.

— Ведите себя хорошо, или я скормлю вас троллям из соседней долины! — губы двигаются быстро-быстро, колечко дёргается в такт (чепуха какая, зачем Эдвину серёжка в губе, а не в ухе?) — Пол хихикает. — Смотрите мне! Роза? Я… Стой, не хочешь прогуляться со мной, пока церемония не началась?

С футболки брата на него смотрит жёлтое мятое лицо, и Пол закрывает один глаз и высовывает язык, чтобы изобразить его.

Пол улыбается, потому что вдруг понимает, он нашёл чудо. Оно в каждой травинке, листочке и ухмылках его вредной копии — мир вокруг него можно втянуть, распознать и классифицировать с помощью носа, рук и его головы.

Эту долину, сотканную из спиралей камней, овечек и стрекочущих фей, можно понюхать — свежо. Потрогать — под ступнями холодно, жёстко и мокро. Подумать — это феи складывают камни узорами?

Пол ворочался всю ночь, не смыкал глаз, потому что душу его грызли сомнения. Всё-таки раньше никогда он не бывал на событиях, пахнущих лилиями, карамелью, брусникой, а ещё едкими носками дяди Ринго и противными, царапающими ноздри духами его жены. Раньше, если честно, Полу дела до взрослых не было: ему нравилось засыпать под их бессмысленные радио-разговоры, будучи объятым запахом маминых волос и косыми взглядами Локса с пола. Тот, как всегда измазавшийся в бурой грязи, редко удостаивался чести посидеть вот так на её коленях в своём натуральном обличии.

А сейчас тётя Дафна в воздушном, как облако в летний зной, платье заставляет его раскрыть рот, да так, что папа стучит по подбородку и смеётся добро, легко. Шоколадное пирожное приземляется прямо на большой палец — Локс снова разучился жонглировать. Вдруг его одолевает волнение — ему надо идти впереди тёти Даф, чтобы застелить пол цветочками. А он хотел лечь, закрыть глаза и стать высокой кирпичной стеной, потому что его накрыло неизведанное чувство, будто ударило молнией.

Ничего-ничего. У него есть ещё пару секунд, чтобы собраться и напомнить брату о «важно не опоздать к тёте Даф, когда она пойдёт к алтарю» маминым голосом. Грязные пятки Локса скрываются под скатертью: Марк с восторженным хрюком бежит за ним, и вот оно чудо — он, наконец-то, стал розовым. Слава Мерлину!

Когда Пол приглядывается, то обнаруживает кое-что, что искала мама. Ну и ну, Марк! Ну и ну! Как не стыдно!

Он зажимает нос и оббегает стол, чтобы быть как можно дальше.

Секунда, и его пальцы утопают в мягкости лепестков роз, растворяются в них, как в плюшевом одеяле. Пол прикрывает глаза от фантомной бархатности — от утра веет дождём. Лицо пышет жаром, а лёгкие, раскалённые, — воздуху тесно. Во рту горячо и горько от бега: он опять представляет, что его тень хочет съесть его. Его ступни холодит остро-мягкая трава, и он рассматривает разноцветные камешки под пальцами, совпадающие по форме с его ногтевыми пластинами. Ему приятно помёрзнуть вот так, пока старший брат, похожий на злобного грифона, целует Розу в алькове (отвратительно — кто только придумал целоваться с девчонками?), чьи волосы, как льющийся тыквенный сок. Пряди светятся алым-розовым-золотым, сплетаются с хлестающими лучами, а Пол ловит откалывающиеся лимонные дольки ртом, чтобы наесться солнцем до огромного пуза.

Как и вчера в долине, где под дых били звёзды, а туман шептал ему о тайнах мироздания. В то время как Эдвин держался за руки с Розой, Пол летал среди великанов-гор, убегал от их гранитных зубьев и скрывался в кронах деревьев от исполинских зрачков пещер. У Пола мир соткан из антикварных чудес-идей со страниц книг. Одна из таких оттягивает карман — в тесном, ненавистном костюме лежит его сокровище, тайна. Локс сказал, что оно пригодится им. Ого-ого, о да, оно пригодится им!

Вот почему всегда Эдвин обвиняет его? Разве дело в Поле? Разве у него в голове ураганы-реки-радуги-книззлы-шипучки-шоко-бомбы? Нет, это Локс постоянно твердит что-то с набитым ртом, а у Пола в голове схемы-замки-списки-руны-ониксы-рубины и совсем чуть-чуть почти незаметной грусти. Пол не любит, когда Эдвин ругается, злится. Нет, он любит обнять-сжать, чтобы тот поперхнулся. В последнее время Эдвин больше всего нуждается в объятиях — тогда хорошо. Когда им хорошо, то и мамочке, смелой и умной, лучшей маме на свете — радостно так, что она улыбается, а папа смеётся. Папа редко-редко смеётся, он родился угрюмым, но когда смеётся — у Пола каждый раз вылупляются миллиарды бабочек в животе, и единороги мурашками бегают по спине.

— Иди сюда, По, — из-под скатерти высовывается голова брата, лохматая, с пятном на щеке и разбитой губой, но любимая. — Иди, я придумал что!

Там — скрытый таинственный мир, куда доносятся эхом голоса взрослых и правила поведения. Тени их больших серьёзных фигур никогда не найдут Локса и Пола в далёкой стране «под столом». Липко — Пол снова хихикает, когда брат сжимает его шею и облизывает щёку. Фу, грязнуля.

— Принёс?

— Как ещё! — восклицает Пол, на что Локс издает хохочущий вопль, хватается за живот. — Ло, болван, что с тобой? Эй! Спятил что ли совсем? Шоколада объелся? Что тебе папа говорил по этому поводу? Одна лягушка в день, По!

У Марка шершавый нос и жёсткая шёрстка — приятно. Он всегда такой тёпленький.

— Дай! — Локс отнимает зелье. — У-у-у, Пегас Марк! Отрастит крылышки, полетит! Вау! ЛЕ-ВИ-ТА-ЦИЯ!

На минутку Пол задумывается, голова пухнет: с одной стороны, мама говорит «плохо» поить свинку зельями, но с другой… Всего один раз? Ещё один раз, правда же? Только раз. А дальше он будет очень-очень хорошо себя вести. Правда, слово Пола Малфоя! Локс точно кивнёт, спроси его кто.

Её утро начинается с приятных вещей — взлохмаченная голова Драко щекочет её обнажённый живот. Он оставляет невесомый поцелуй на её костяшках. Их обволакивает спокойствие. Ей представляется, что тут, рядом с ним, можно пробыть вечность. Можно молча вслушиваться в мерное, насыщенное предрассветными воспоминаниями дыхание, качаться на волнах дрёмы и ждать, когда их дети, босые и шумные, распахнут дверь, и в комнату ворвётся следующий бурный день.

Вскоре всё случается как происходило годами до.

Около получаса они лениво «нежатся» в одеялах под вопли Пола и Локса, не поделивших, кто именно заплетёт Драко волосы. Без десяти девять в дверях появляется Эдвин с двумя чашками дымящегося чая и выгоняет братьев из комнаты, чтобы дать им одеться и спасти барабанные перепонки от расщепления. Самое сложное впереди — сборы. С Полом проблем не будет, но вот Локс…

Локс ненавидит любую парадную одежду и любую обувь, а потому она запаслась шоколадными лягушками, предусмотрительно взятыми из дома, и мысленно подготавливает себя черпать терпение отовсюду.

Гермиона особо не заморачивается: втискивается в свой старый зелёный костюм, заплетает кудри в свободную косу и ради шутки завязывает несколько тоненьких косичек Драко, на что тот притягивает её к себе и нежно-нежно, долго-долго целует. Её муж покидает её, чтобы найти сбежавшего Блейза, который, как следует из записки Дафны с расплывшимися от слёз чернилами, пропал с утра. Её не застаёт врасплох удивление. Напротив, Гермиона даже немного радуется. Вдруг ей не придётся вступать в дуэль с Локсом, чтобы одеть его.

К её сожалению, Драко возвращается через полчаса и рассказывает, что Блейз никуда не пропал, а полночи готовил свадебный торт вместе с эльфами. После он аппарирует в шатёр к Дафне, чтобы успокоить её.

Обречённо Гермиона плетётся в детскую и находит Локса под кроватью, с помощью Левикорпуса вытаскивает его сопротивляющееся вредное тело. Спустя три попытки и три шоколадных лягушки она втискивает его в розовый костюм. Всё происходит под его возмущённое сопение, но он хотя бы не прибегает к слезам как к самому уничтожающему её сердце оружию. От того, что она вставляет ему сухой бутон в карман пиджака Локс громко чихает и угрюмо смотрит на неё исподлобья. Пол, давно одетый и причёсанный, поглаживает сопящего Марка за ушком и как всегда мечтательно о чём-то рассуждает сам с собой. Самая весёлая часть начинается, когда она призывает пару кожаных лаковых туфель из сундука — Локс с воплем уносится из шатра, и Гермионе ничего не остаётся, как смириться, обнять Пола, вручив корзинку с лепестками для церемонии, и пойти искать целительный алкоголь.

Слава Мерлину, когда она встречается с Эдвином лицом к лицу около столика с веселящей водой, она уже выпила достаточно бокалов шампанского. Видимо, старший сын, одержимый духом противоречия, решил проигнорировать любые приличия. Гермиона была наивна, раз думала о Локсе как о самом тяжёлом её испытании. В своей любимой футболке с выцветшей надписью «Nirvana» под её тяжёлый осуждающий взгляд он уводит Розу Уизли в колготках в сеточку и чёрном коротком рваном платье на бальный танцпол. Они выделяются ярким тёмным пятном на фоне парящих свечей, смутных силуэтов светлых парадных мантий и вьющихся лилий. Рон с противоположной стороны бальной залы поднимает бокал и подмигивает ей, на что Гермиона устало качает головой. Мерлин, она искренне надеется, что Драко нашёл и отдал Эдвину то зелье! Она не представляет себя бабушкой ещё лет двадцать!

Она ищет глазами близнецов, гадая, куда могли убежать два проказника, раз Эдвин перестал присматривать за ними и увлёкся Розой Уизли.

От поисков её отвлекает низкий прокуренный бас:

— Чувствую твою ярость за милю, кудряшка.

Она улыбается, ждёт несколько секунд и произносит:

— Марк.

— Явился, чтобы спасти тебя от хандры, — он равняется с ней. — Потанцуешь со мной, пока снежинки нет?

— Как будто у него будет кто-то спрашивать разрешение, — её ладонь ложится в его. — Где Поттеры?

— Поссорились.

— Ох, сочувствую.

— Помирятся.

Гермиона издаёт смешок:

— Как твой альбом?

— Пышет полизвучанием.

— Боже, — в груди рождается сильный смех. — А если серьёзно?

— Да, нормально всё, — его заросшее щетиной лицо озаряется широкой улыбкой. — Драко вот отказывается слушать, но Лили с Альбусом помогают мне.

— Правда?

— Да! Думаю, показать Полу и Локсу студию в следующем месяце. Что ты об этом думаешь?

Его брови сразу же подлетают к линии волос:

— Поверь… Лучше не надо. А если решишься, она застрахована?

— Ой, да ладно, будто бы они вдвоём хуже… — Марк осекается, а Гермиона сильнее сжимает его плечо. — Чего я не видел. Как Эдвин, кстати?

— С недавнего времени занимается сексом, курит и слушает гранж рок-н-ролл[82].

— Всё по-старому, — он склоняет голову и обращает к ней мягкий взгляд. — Ты переживёшь эту стадию. Джеймс сбегал из дома, а сейчас что? Готовится к СОВ и не вылазит из комнаты.

Гермиона хочет было пошутить о том, что Марк тайно скучает по тому времени, когда ему приходилось искать старшего сына Джинни и Гарри под ливнем в Сохо[83], но их прерывает елейный голос:

— Марк, а ну верни мне жену.

— Сколько яда.

— Быстро.

— Ладно-ладно, — косится он за её спину. — Бросаю тебя, а то мне с ним играть ещё. Он-то в форме, надерёт ещё задницу.

Тёплые руки ложатся на её спину, и она встречается взглядом с Драко. В его глазах плавится серебро, а в её груди — от него горячо.

— Пока, Мадонна, — Марк кивает в сторону Гермионы. — Подумай о моём предложении.

Как только друг скрывается в толпе, Драко притягивает её к себе и шепчет в висок:

— Он что, всё-таки уговорил тебя послушать альбом?

Она счастливо улыбается, подстраиваясь под медленный ритм новой мелодии:

— Нет, он хотел взять к себе близнецов.

— Святой! — тело Драко коротко вибрирует от смеха. — Конечно, полное неумение осознавать риски, но это был бы не мой лучший друг. Всё-таки он выдерживал меня до тебя, поэтому с нас причитается.

— Ты видел Пола и Локса где-нибудь?

— Нет.

— Мне стоит волноваться?

Миг — Драко резко раскручивает её, и спина Гермионы врезается в его грудь:

— Давай на минуту забудем о том, что у нас есть дети, любимая. Молю тебя.

Она откидывает голову на его плечо, прикрывает глаза и усмехается:

— Может, в этом есть капля здравого смысла. Должна признать.

Какое-то время они просто раскачиваются в такт ритму, как и другие пары. Голову кружит, ноги ноют от каблуков, но внутри неё поёт музыка — плачет Ноябрьский дождь[84]. В мыслях она обнимает Драко на ветреном берегу, и её ступни утопают во влажном песке, пока шёпот его обещаний уносит пена холодных приливных волн.

— Как там Даф?

Его подбородок касается её макушки, в ответ Гермиона проводит ладонью по его предплечью:

— Переживает, что её клятвы глупые. Переписала их в шестой раз… Я еле сбежал, чтобы вернуться к тебе.

— Отважный укротитель невест. Ты показал ей свои новые отметины?

— Нет ничего постыдного в том, чтобы набить тату в честь своих детей, Грейнджер.

— Если только это не телескоп и банальное созвездие, Драко.

— Зануда. Слава Мерлину, наши сыновья в относительно малой степени унаследовали эту твою черту.

— Твой характер, несомненно, лучше.

— Факт.

— Поэтому, наверное, Нарцисса не забирает близнецов больше, чем на неделю?

— Должен признать — не самая удачная наша работа, но у нас есть шанс доказать ей обратное.

Опять. Хотя…

Этой ночью её не волновали зелья. Драко — вот, на чём она сфокусировалась больше всего.

Она закатывает глаза, и спустя несколько минут произносит тише, чем следует:

— Может тебе повезёт. Кто знает.

Его рука сразу ложится на её живот, и Гермиона накрывает её своей ладонью. Улыбку сдержать не выходит, и поэтому она, смотря вниз на их руки, представляет в голове маленькую кудрявую девочку.

Возможно, он прав, и их команде по квиддичу не помешает ещё игрок. Возможно, мечта Драко сбудется, и в результате сегодняшней ночи появится дочь. Хотя практический опыт доказывает обратное.

— Знаешь…

— М-м-м?

— Я до сих пор помню тот день. И… И твои клятвы, Драко.

— Ещё бы, — усмехается он. — Ты же не соизволила придумать что-то особенное.

Она замирает, ощущая, как нервно сжимается грудная клетка:

— Ты ведь знаешь, что…

— Знаю.

— Я правда… Ты обижаешься? Ты никогда…

Он стискивает её плечи, прежде чем проговорить в висок:

— Хватит нести чепуху, Грейнджер.

— Я тебе не…

Сзади поднимается гул, и Драко восклицает:

— Глянь-ка! Блейз дождался. Наконец-то похвастается сахарной авадой. Наверное, этот момент он будет вспоминать больше всего.

Гермиона щипает его за бедро, наблюдая, как в середину зала выплывает стол с трёхуровневым свадебным тортом, напоминающим старинный замок или, скорее, поместье Блейза, которое он всё-таки выкупил у матери. Романтичнее придумать нельзя, но, кажется, гости другого мнения: по шатру разносятся восхищённые «ах» и «ох». У Дафны слезятся глаза, а Блейз во фраке подходит к сладкому изваянию, чтобы, видимо, поведать историю его создания или дату приготовления первого коржа. Он поправляет белую бабочку, почти открывает рот, но его прерывает одна из танцующих зачарованных фигур, истошно закричавшая и спрыгнувшая на пол. От неё остаётся мазок коричневого крема на белоснежной шёлковой скатерти. Отовсюду слышится нарастающий шёпот. Блейз хмурится и наклоняется за упавшей декорацией. Гермиона уже хочет было выдохнуть, но до её слуха доносятся два приглушённых высоких голоса:

— Он вырывается, По! Боггарт какой!

— Так держи! Держи его, Ло! Мамочка нас убьёт!

— Помог бы лучше. Фу! Плохой мальчик!

— Это ты напоил его!

— Я?! А кто зелье принёс, пустая ты башка?

— Какая разница! Нельзя! Нельзя выпускать его!

— Ай!

— Он что?! Укусил тебя?

Чёрт.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Гробовая непривычная тишина.

Оркестр замолк, и все любопытствующие пары глаз пытаются понять, кто именно прячется под столом, и прокляни её все несуществующие святые и все вселенные, но Гермиона знает, из-за кого торт пошатывает, и почему с него валится всё больше фигур и глазурных цветов. Она вцепляется в руку Драко железной хваткой, а тот выдыхает одно очень подходящее ситуации слово:

— Дерьмо.

Одновременно они делают шаг вперёд, но поздно — из-под ткани, хрюкая и вертясь, вылетает знакомая, прожившая в их доме пятнадцать лет жирная розовая свинья с отросшими белыми пушистыми крылышкам. Марк издаёт счастливый восторженный «хрюк», прежде чем подрыгать копытами, резко славировать вверх и влево, открыть челюсти и с разгона врезаться в свадебный торт.

Если бы Гермиона могла написать письмо в прошлое, она бы рассказала, что однажды её дети помогли их свинье обрести крылья и сожрать свадебный торт ещё до того, как невеста и жених обменялись клятвами. За это разозлённый Блейз Забини усадил их в мустанг после церемонии, отлеветировал коробку с останками торта на капот и велел не возвращаться, пока он не успокоится. Гермиона приняла праведный гнев как должное, обняла Дафну и пообещала приехать через денёк другой.

Втолкнув свою непутёвую семью с крылатой в данный момент свиньёй в багаж, она захватила скучающего Марка с лужайки для одиночек и полетела прямиком к маяку Нейст-Пойнт[85].

Преодолев ветровые рубежи и облачные крепости, они приземлились на высокий мыс, омываемый синевой океана и обласканный золотистым закатным солнцем.

Близнецы вывалились из машины, будто забыли о том, что произошло ранее. Кажется, они и не чувствовали себя виноватыми. Драко пришлось выбежать следом, пока она заглушала мотор: мало ли их детям пришло бы в голову полетать с утёса, как свинье, чьи крылышки трепыхались от нетерпения.

Эдвин схватил Марка-свинью за бока, а Гермиона достала камеру и передала её Марку-человеку.

— Локс, хватит есть! — окликнула она сына, толкнув дверь мустанга ногой. — Пора запечатлеть ваше отвратительное поведение!

Локс, будучи по локоть в коробке с тортом, притащил ей в ладони немного крема, и Гермиона стоически слизнула его.

Вскоре вздыхающий от своей несчастной судьбы Эдвин встал рядом и долго жаловался Гермионе на то, что он не увидит Розу Уизли целых двенадцать часов. Его прервал Драко, чьи волосы подвергались внимательному инспектированию Пола, сидевшего у него на плечах.

— Так! — прокричал Марк, заглушая ветер. — Скучкуйтесь! Ещё! Грейнджер, улыбнись. Мелкий, хватит жевать! Мерлин, Драко… Возьми палочку в зубы, если ты не знаешь, куда её деть? Эд, ты пока лучший член этой семьи! Побыстрее, иначе меня унесёт! Как же сильно ваша свинья хочет сбежать от вас! Как я понимаю её! Братья по имени — желаем одного.

Марк закрыл один глаз, а к другому подставил колдокамеру.

Гермиона склонила голову к Драко на плечо, придвинула Эдвина за талию. Пол потянул отца за волосы, а Локс вскричал: «Шокочиз!»

Этот момент она навсегда оставила в своей памяти.

В том же письме Гермиона бы обязательно посвятила параграф Драко. Она бы написала то, о чём бы никогда не смогла сказать вслух. Она бы рассказала, что до него никогда никому не говорила заветных трёх слов, а оттого не имела ни малейшего понятия, как делать это правильно и красиво. Гермиона упомянула бы, что их отношения куда больше и глубже, чем пошлый банальный термин. Она бы призналась, что испытывала эти сложные, невыносимые чувства бесконечное количество раз: в тот вечер, когда она впервые поцеловала его, будучи опьянённой музыкой, когда мустанг приземлился на поле и распугал Мировой кубок по квиддичу, и когда через несколько лет у вод Атлантического океана Драко прошептал ей:

— Я всегда храню твоё сердце. Твоё сердце в моём.

Вчера вечером, пока они покачивались среди пар, и сегодня, когда он встретил её взгляд и замер, будто хотел навечно запомнить её лицо.

Пусть Гермиона знала, что рано или поздно их тела покроются морщинами, глаза не увидят ясности дней, а седина забелит каждый волосок. Она знала, что когда-то через десятки лет память подведёт их, а дети будут приводить на их дни рождения своих детей и напоминать о том, где спрятаны её перья, его медали и их совместные колдографии. Но, несмотря на это, Гермиона была уверена, что она будет любить его. Несмотря ни на что, они всё ещё останутся теми же — здесь и сейчас, утопая ступнями в гальке, вдыхая морскую соль и слизывая густой крем с губ, — делящими счастье напополам и встречающие горести, взявшись за руки.

Гермиона любила его, а потому перспектива состариться не пугала её. От первого поцелуя до последнего Гермиона любила его, и это всё, что имело значение.

Примечание к части

Места из работы можно посмотреть в этой статье (Долина фей, Бассейны феи, Маяк): https://sunsetobsession.com/ru/остров-скай/

Выписанный стих Драко:

I Like My Body When It Is With Your

i like my body when it is with your

body. It is so quite new a thing.

Muscles better and nerves more.

i like your body. i like what it does,

i like its hows. i like to feel the spine

of your body and its bones,and the trembling

-firm-smooth ness and which i will

again and again and again

kiss, i like kissing this and that of you,

i like, slowly stroking the, shocking fuzz

of your electric furr, and what-is-it comes

over parting flesh… And eyes big love-crumbs,

and possibly i like the thrill

of under me you so quite new

Мой любительский перевод: «Я люблю моё тело, когда оно с твоим. Это новое, мой пунктик. Мышцы крепче и нервы чувствительнее. Я люблю твоё тело. Я люблю, что оно делает. Как. Мне нравится чувствовать твои позвонки и твои кости, их дроже-крепко-гладкость. Которой я снова и снова и снова буду касаться губами. Мне нравится целовать «эти» и «те» части тебя. Мне нравится медленно поглаживать наэлектризованный пушок на твоей коже, и то, что открывается над расходящейся плотью. И глаза как большие любовные крошки. И, возможно, мне нравится твой трепет подо мной, каждый новый».

Эдвард Эстлин Каммингс (E. E. Cummings)

Клятва Драко: — Я всегда храню твоё сердце. Твоё сердце в моём.

вдохновлена его же стихом: https://www.youtube.com/watch?v=-nF